Горохов Аркадий Евгеньевич

- Я родился 2 июля 1959 года в городе Сызрань Куйбышевской области. Закончил школу-”восьмилетку”, а затем пошел учиться в машиностроительный техникум. Перед тем, как меня призвали в армию, я успел полностью закончить учебу и немного поработать на предприятии. В то время сначала давали получить среднетехническое образование, а лишь затем отправляли в армию. Из-за того, что в декабре 1979 года наши войска пересекли государственную границу с Афганистаном, в мае 1980 был проведен дополнительный спецнабор в войска, по которому нас, двадцать девять человек, уже имеющих соответствующее образование и не попавших под весенний призыв, отправили в армию. 

Служить я попал в Ашхабад, где находилось несколько учебных подразделений Советской армии. Поначалу нас привезли в полк химзащиты, куда свозили призывников и где стояли палатки, в которых размещали всех прибывающих. Впоследствии на этом распределительном пункте решался вопрос, кому где предстояло служить.  Меня направили в “Первый городок” – часть, располагавшуюся на проспекте имени Ленина, в которой хранились все до единого знамени ТуркВО. Эта «учебка» готовила операторов, водителей и командиров БМП. Я попал в третью роту второго учебного батальона, в котором готовили командиров машин.

- Как проходило обучение?

- Мы таскали ящики с патронами на полигон и обратно, хотя я бы не сказал, что стреляли очень много. Перед окончанием обучения в часть должна была приехать комиссия для проведения аттестации офицеров, выпускающих свои учебные роты, а также командира учебного батальона. Чтобы встретить эту комиссию необходимы были какие-то средства, а их, как обычно, в армии не имелось. Было приказано их найти, но при этом не сказали каким образом. Поэтому в части нашлись солдаты, которые работали и зарабатывали деньги для своего командования. И это не шутка, это была реальная ситуация на тот момент. Солдат сдавали в аренду как бесплатную рабочую силу. 

- Где приходилось работать?

- Какого-то определенного места не было, каждый раз мы оказывались на разных предприятиях Ашхабада. Заработанные солдатами деньги шли не только на встречу комиссии, но также на ремонт зданий и прочие работы на территории части.

Как таковой, усиленной подготовки в “учебке” не было. Командование берегло и экономило все, на чем можно было экономить. Даже во время недельных выездов на стрельбище приходилось экономить боеприпасы. Так, например, при стрельбе из гранатомета, в РПГ вставлялось специальное приспособление в виде вкладыша, позволяющее производить направленный выстрел не гранатой, а патроном от ПК. Попал? Молодец! Если нам давали сделать десять выстрелов из автомата, то это было хорошо. Еще мы стреляли из пулемета, установленного на БМП. Правда, при этом нам давалось три пристрелочных выстрела, три основных и три патрона оставались запасными. Вот и все. Кумулятивными снарядами нам довелось стрелять всего лишь раз. Конечно, когда экзамен принимала комиссия, там уже из боеприпасов выдавалось все, что полагалось.

- Вам говорили, что вас готовят для Афганистана?

- Конечно. Мы об этом знали буквально с первого дня. Нам об этом говорили и офицеры, и прапорщики, и даже сержанты. Никто этого не скрывал. По окончании обучения на каждый взвод оставили по три сержанта из числа отличников боевой и политической подготовки, которые будут дальше обучать прибывающее молодое пополнение, ну а все остальные отправились в Афганистан. Те, кто не хотел идти в Афган, договаривались с командованием о том, чтобы их оставили в “учебке” сержантами. 

- Как Вы восприняли известие, что Вас отправят в Афганистан?

- Вполне нормально. К тому времени я уже был женат, и однажды, еще до моего призыва в армию, мы с женой сидели дома и смотрели какую-то телепередачу, в которой сообщили о вводе наших войск в Афганистан. Моя супруга тогда этой информацией была очень встревожена, и я разделял ее мнение, что ничего хорошего от этого ждать не следует. Ну, и как говорится, я как в воду глядел. Ночью мне приснился сон, который спустя год оказался явью. Мне, на тот момент гражданскому человеку, снился госпиталь, кухня при нем, и я с кем-то разговаривал, находясь в этой обстановке. Причем это была именно та обстановка, в которой я оказался впоследствии, угодив в госпиталь. Когда я туда попал, у меня резко из памяти всплыл этот сон, и я очень удивился тому, что сны, иногда, оказывается, все-таки бывают вещими. Увидеть сон на “гражданке”, чтобы через год в армии он стал явью - никогда бы о таком не подумал, это было для меня шоком.

- Сдача выпускного экзамена в “учебке” тоже проходила “спустя рукава”?

- В день сдачи экзаменов я был дневальным, а все остальные уехали на полигон. Поэтому мне оценки поставили “автоматом”, как имевшему высокие показатели по боевой и политической подготовке, и выполнявшему все нормативы. После сдачи экзамена нас всех построили и присвоили соответствующие звания. Большинство получило звание “младший сержант”, но я, как отличник, пришел в бригаду, уже имея звание “сержант”.

- Каков был путь из Ашхабада в Афганистан? 

- В конце октября нас доставили сразу в Кандагар самолетом Ил-86, огромным аэробусом. На тот момент это был совершенно новый самолет, только начавший поступать в эксплуатацию. В нем были установлены сиденья по девять кресел в одном ряду. До этого никто из нас не видел такого самолета. Видимо, этот вместительный борт использовали для того, чтобы быстро перебросить большое количество военнослужащих. Чей это самолет, утверждать не берусь, принадлежал ли он Советской армии или был гражданским - мне не известно. Сколько нас туда прилетело я не помню, но самолет был забит полностью, все места были заняты.

- Гражданские пассажиры летели этим рейсом?

- Нет, никого из гражданских в салоне самолета не было, лишь солдаты из “учебки”, да офицеры и прапорщики, летевшие на замену. Человек двести нас там, наверное, было точно. Надо учитывать и то, что у каждого из солдат при себе был вещмешок и шинельная скатка, поэтому, когда мы сели в кресла, на каждом была надета его шинель, а вещмешки мы водрузили себе на колени. Мы были одеты в “парадки”, а брюки заправлены в сапоги.

На взлетной полосе Кандагара нас уже ожидали дембеля, которым предстояло возвращаться домой, в Союз. Они стояли, на взлетной полосе, дожидаясь, когда наш самолет приземлится, и мы выйдем наружу. Одеты они были в оборванные бушлаты, поэтому мы им сразу отдали часть нашей парадной формы, кому что было необходимо. Эти дембеля входили вместе с бригадой в Афганистан, и, соответственно, у них при себе парадного обмундирования не имелось. В чем они вошли туда, в том оттуда и улетали. Они просили у нас шапки, погоны и прочее, чтобы выглядеть более-менее пристойно. Поэтому я кому-то из них отдал свою шинель, кто-то отдал свою шапку, а кто-то отдал всю “парадку”. Никто в этот процесс не вмешивался, поскольку всего двадцать пять минут было выделено на наш выход из салона самолета и загрузку в него тех, кто должен был лететь в Союз. Самолет даже не дозаправлялся, он сразу же должен был брать курс на обратный путь.

Сопровождающий нашу группу офицер передал встречающим нас все документы, и те, не устраивая переклички, а просто пересчитав нас по головам, быстренько разместили по машинам, и повезли в бригаду. Привезли нас, можно сказать, в пыль, выгрузив и сказав: “Ждите. За вами придут”. Пыль эта была похожа на легкую и невесомую муку, рассыпавшуюся по земле толстым слоем, выше щиколотки. Неподалеку находилась небольшая офицерская палатка на четыре человека, вся перекошенная, из которой наружу вытащили стол и стул. Тот, кто привез нас из аэропорта, положил на стол стопку наших документов и началось распределение по подразделениям. Сидевшие за столом офицеры выкрикивали наши фамилии, а другие офицеры забирали и уводили с собой. 

Еще на аэродроме, перед тем, как погрузиться в машины, к нам подошел офицер из десантно-штурмового батальона бригады. Мы были рослыми ребятами, все за сто восемьдесят сантиметров, поэтому он переписал наши фамилии и сказал, что в бригаде заберет к себе. Стоим мы на распределении, ждем, когда нас заберут в ДШБ. Но тут пришел какой-то неизвестный мужик, грязный, небритый, неизвестного звания, и уселся на стул. Затем, плюнув на все эти наши папки личных дел, подошел к нам, осмотрел, и, проходя вдоль строя, выбрал себе нескольких человек, в том числе и меня. Скомандовал: “За мной”, но мы ответили, что никуда не пойдем, потому что нас записал себе офицер из десантно-штурмового батальона. Тут подбежал какой-то майор: “Вам сказали, значит идите”. Ну, сказали, значит сказали. Никаких папок наш сопровождающий с собой не взял, и мы вместе с ним ушли по этой пыли. Идем, оглядываемся по сторонам: где-то перекошенные палатки стоят, где-то остовы палаток, где-то вообще не пойми чего. Подошли к какому-то сарайчику, сколоченному из досок от снарядных ящиков и обтянутому брезентом. Оказалось, это была каптерка. Рядом находился такой же сарай, только пониже. Наш сопровождающий стал колотить ногой в дверь каптерки, а когда оттуда вышел амбал, ростом еще на голову выше нашего, просто сказал ему: “Пеца, принимай пополнение”, а затем развернулся и ушел.

- Кто таков был этот Пеца?

- Я его фамилии даже не знаю, его всегда все называли только так, по имени никогда не называли. Пеца на тот момент был уже дембелем и ранней весной уехал домой.

Он у нас потом поинтересовался, почему мы не хотели идти сюда, а когда мы ему ответили, что нас записали уже в ДШБ, то сказал: “Ребята, вы не тем путем идете. Этот десантно-штурмовой батальон не видит ни вертолетов, ни самолетов, ни парашютов. А здесь вы узнаете все, что можно”. Лишь тогда мы стали интересоваться: “А куда мы, вообще, попали?” Пеца сказал: “А вот попали-то вы, ребята, в разведку. И именно, что попали. Можно сказать, влипли”. Вот так началось наше знакомство с разведротой. Тут пришел еще грузин, который был чуть-чуть постарше нас, который, собственно, и был ротным каптерщиком. Мы сдали ему все свое имущество, переодевшись в другую форму, явно бывшую в употреблении, плюс каждый выбрал себе маскхалат. В какой-то журнал записали наши фамилии, имена и отчества, домашние адреса, и мы вчетвером отправились в соседний небольшой сарай, где при тусклом освещении керосинового фонаря “летучая мышь” нам “торжественно” вручили по два автомата: “Это твое, это твое, а это твое. Остальное будете брать здесь при необходимости”. Автоматы были разных калибров, один 5,45, другой 7,62 мм. Из них лишь один был закреплен за каждым официально, а второй являлся неофициальным. Выдавая в оружейке два автомата, мне сказали: «Вот этот автомат, калибром 5,45, будет твоим основным автоматом, он будет постоянно с тобой. А другой, калибром 7,62, будешь брать в зависимости от того, какое задание предстоит выполнять. К нему тебе прилагается еще и ПБС – прибор для бесшумной стрельбы». Через некоторое время туда же привели двух свежеиспеченных водителей низенького роста, которых вооружили пистолетами и прочим необходимым, и сказали: “А теперь идемте в палатку, будем есть”.

В палатке нас накормили тушенкой, а вечером мы уже в первый раз ужинали вместе со всеми, в спокойной обстановке. На тот момент меня еще даже на должность не поставили. Ужин состоялся примерно в семнадцать часов, потому что в восемнадцать часов в Афганистане “выключался свет” - сразу становилось темно. А вместе с темнотой приходил холод. У нас в бригаде электричества не было, поэтому, когда уходило солнце и наступала темень, все в палатках сидели с керосинками. 

Весь личный состав разведроты бригады составлял всего сорок восемь человек. В это число входили и офицеры - командир роты, замполит, два командира взвода и зампотех. Ну, и старшина. У нас в разведроте было два взвода, причем оба они были небольшими по численности. Соответственно, в каждом взводе было по двадцать одному солдату. Палатки первого взвода располагались на первой линии палаточных рядов, второго – не второй линии. После палаток разведроты стояли палатки других подразделений, включая саперов, ремроту, десантно-штурмовой батальон и нескольких пехотных батальонов. Поскольку парка в бригаде на тот момент еще не было, машины каждого из взводов стояли сбоку, рядом с палатками. Они всегда были заправлены и обслужены, поэтому мы в любой момент могли в них запрыгнуть и уехать, куда прикажут. Собственно, так и получилось в первый же день.

- Кем был тот человек, который забрал Вас в разведроту?

- Это был командир второго взвода – старший лейтенант Олег Криворотенко. Но я попал служить не к нему, а в первый взвод, где командиром был лейтенант Имамбаев Акмаль Абдулкаримович. К сожалению, его уже нет в живых, он похоронен в Ташкенте.

Не успели мы лечь спать, как нас подняли по тревоге, и мы уехали на элеватор - есть недалеко от Кандагара местность с таким названием. Тогда я еще не понимал, куда мы едем. Поскольку на должность замкомвзвода я буду назначен лишь на следующий день, в тот раз я ехал вместе со всеми внутри десантного отсека, в качестве простого пехотинца. Когда по нашей броне снаружи что-то начало чиркать, мне захотелось на это посмотреть, но тут же получил оплеуху от Сергея Степанова. Сначала я не понял, за что, но Степанов сказал: «Ты что? Еще толком не приехал и не пожрал, а уже хочешь помереть?» В тот момент я понял, что мы попали под обстрел и, когда все спешились, чтобы открыть ответный огонь, пришлось прятаться за небольшие валуны и за «гусянку» машин. Обстреливали нас из-за дувалов, располагавшихся через дорогу. Оказалось, «духи» накрыли колонну, а нам досталось оборонять ее. Мы отбили атаку, колонна начала вытягиваться вдоль дороги и продолжила движение. Подбитые машины были вытащены из колонны, и нам пришлось до утра охранять их, отбиваясь от «духов». Под утро подошло еще одно подразделение, наступила тишина, и мы отправились отдыхать. Прибыв в бригаду, мы по-быстрому почистили оружие и легли спать. Ну, а утром пришел Имамбаев, построил личный состав взвода и назначил меня заместителем командира взвода, потому что тот, кто занимал эту должность до меня, ушел на «дембель».

- Что Вы испытали, впервые попав под обстрел?

- Я не струсил, не растерялся, потому что, получив оплеуху, сразу понял, что следует ко всему относиться с осторожностью и смотреть в оба, чтобы прикрывать товарищей. Не знаю, что в этом сыграло большую роль – то ли хорошее знание школьного предмета НВП, то ли то, что читал нужные книги. Когда мы возвратились, я даже сказал «спасибо» командиру отделения сержанту Степанову за то, что преподал мне урок осторожности.

- Как молодое пополнение приняли в разведроте?

- Да кто как, по-разному. Но, по сравнению с нами, в других подразделениях было гораздо хуже. В других ротах взаимоотношения между «молодыми» и «стариками» были совершенно иными. Дедовщина в армии, она была и, наверное, будет всегда. У нас она тоже была, но не в такой мере, как в частях, расположенных в Союзе. Разумеется, я, как сержант, не мог приставать к рядовому «деду», заставляя его что-то делать. Например, на «грибке» он мог постоять, а вот сходить на склад получить продукты на весь взвод – это уже сделает «молодой». 

Первые месяцы нас кормили словно на убой, мы ели сыр, масло, тушенку, сгущенку. К тому же мы и сами себе готовили во взводах. А потом появился сначала один общий ПХД (пункт хозяйственного довольствия - прим. ред.), откуда в бачках разносили еду по палаткам и раздавали в котелки, а затем стали обустраивать батальонную столовую. Разумеется, нормы снабжения при этом стали активно урезать.

- Для столовых стали возводить отдельные здания?

- Да, но это произошло уже гораздо позже. Сначала же были просто возведены навесы, под которыми принимали пищу. У каждого солдата имелись котелок, ложка и кружка. Хлеб в бригаде пекли свой собственный. Первые пекари были не очень умелыми, поэтому хлеб у них получался полусырым, непропеченным. Когда возвели столовую, мы были уже дембелями и ходили туда очень редко, питаясь, в основном, самостоятельно. Разогрели консервы – вот тебе и горячее. Ну, а когда мы ходили в рейды, там у нас были собственные котлы, в которых готовилась еда на всю группу. Ели все, что нам попадалось из вкусного – и уху, и плов, и баранину, и собачатину.

Мы в бригаде находились мало, от силы дня три - четыре. Обычно разведрота работала повзводно: один взвод уходил куда-нибудь на задание, второй взвод оставался в расположении бригады. Так и чередовались, уходя без разницы куда – в пустыню или в рейды. Иногда мы могли уходить в рейды всем составом, тогда в роте оставалось лишь несколько человек, потому что на разведроту еще была возложена обязанность по охране наших советников и, соответственно, командира нашей бригады.

Советники жили неподалеку от нас. Место это называлось «особая зона» и представляло из себя городок, находящийся рядом с кандагарским аэропортом «Ариана». Кроме этого городка, рядом с «Арианой» располагался огромный госпиталь, а также дома, в которых проживали высокопоставленные лица Кандагара. Наши советники жили в хорошей вилле, охраной которой в ночное время и занималась наша разведрота. В дневное время виллу никто не охранял, потому что самих советников в это время там не было. Наша охрана прибывала туда ночью, и уходила рано утром, когда никто ее не видел.

- В каком виде осуществлялась охрана виллы, где жили советники?

- Охраняемая территория была небольшой, поэтому ее охрана осуществлялась в пешем порядке. Там даже имелось специальное укрытие, в котором можно было покурить, не выдавая себя огнем сигареты, и в то же время продолжая наблюдать за окружающей обстановкой. Советники к нам относились очень хорошо, у них всегда в подсобном помещении для нас был приготовлен кипяток и заварка, чтобы мы могли ночью согреться, попив чаю, и не уснуть.

- Кто был командиром бригады?

- До января 1982 командиром 70-й отдельной мотострелковой бригады был полковник Шатин, затем его сменил подполковник Мещеряков. Но под командованием последнего я прослужил всего пару месяцев. Шатин был небольшого роста, вместе с начальником бригадной разведки жил в модуле, который в бригаде назывался “бочкой”. Командир бригады часто ходил в рейды вместе со всеми. Он никогда не сторонился солдат, по возможности всегда подходил к нам, разговаривал. Мы, видя командира, вскакивали, а он лишь махнет рукой: “Не надо. Сидите, не вставайте”, и обязательно поинтересуется, в чем мы нуждаемся.

Командир 70-й бригады подполковник Мещеряков Е.И. вручает почетную грамоту Горохову А.Е.

- Кто командовал разведротой на момент Вашего прибытия туда?

- Майор Глобин. Затем на смену ему пришел капитан Шамраев. А третьим был капитан Петляс, о котором у меня остались самые плохие воспоминания. С командирами роты я мало общался, больше ограничиваясь общением со своим командиром взвода Имамбаевым. Когда возвращались в расположение, мне, как замкомвзвода, по приказу замполита, необходимо было писать планы занятий с личным составом по политподготовке, и, готовые, класть на полочку, чтобы они были.

Командир взвода Имамбаев, хоть и был моложе меня по возрасту, понимал людей с полуслова, вникая в их ситуации, и знал подход к каждому. Он и шутил, и что-то рассказывал, идеально налаживая контакт со всеми. Конечно, он мог и выговор объявить кому-то, но, в целом, за свой взвод он заступался всегда, не давая никого в обиду. Бывали, конечно, какие-то технические причины, когда взводу что-то недодали из положенного. Но в плане вооружения нам всегда выдавали все, что полагалось, иногда даже превышая установленные нормы.

- Вы имеете ввиду трофейное оружие?

- Нет. Про трофейное я вообще молчу - всякий оружейный хлам сдавался в арсенал, а то, что получше, мы просто иногда дарили кому-нибудь, например, пилотам своих вертолетов. В оперативном подчинении бригады находилось четыре или пять «бортов», на которых наша разведрота летала на задания. Вертолетчики были очень хорошими ребятами, и мы иногда дарили им что-нибудь интересное.

- Какая бронетехника была в разведроте?

- У нас были БМП, БРДМ и «боевая машина Болотина». Последняя представляла из себя автомобиль ГАЗ-51, которым управлял водитель Коля Болотин. А «боевой машиной» этот автомобиль называли потому, что мы в его кузове ездили на аэродром и обратно, накрывшись палаткой, чтобы афганцы не видели, кто уезжает. Редко когда мы прибывали на аэродром на броне, на виду у всех. А тут заехал автомобиль и уехал обратно. Кого или что он там привез – поди разберись, никто ничего не знает. Подобная маскировка была необходимой мерой, потому что за нами присматривали даже из двух стоявших перед бригадой пятиэтажек, которые изначально были построены как общежития для афганцев, обслуживавших аэродром «Ариана». В эти дома были проведены все полагающиеся коммуникации, но со временем все оттуда исчезло – и электричество, и, наверное, водоснабжение. Точно я сказать не могу, потому что я внутрь не заходил, нам по какой-то причине запрещали подходить к этим пятиэтажкам. Но афганцы там все-таки жили и имели возможность видеть, кто въезжает и кто выезжает из бригады. Более того, с крыш этих зданий было полностью видно всю территорию бригады, даже те дальние выходы, через которые мы выезжали в Кандагар. И поскольку вся эта информация могла передаваться душманам, было принято решение передвигаться скрытно в кузове автомобиля.

Во время моей службы произошла замена БМП-1 на БМП-2. Первой пригнали командирскую машину БРМ-1, которую закрепили за мной, а затем стали менять устаревшие БМПшки на новые. Моя машина была напичкана различной электроникой, причем очень хорошей для того времени. По вооружению БРМ практически не отличалась от БМП-1, а вот экипаж ее был побольше – кроме командира, оператора и механика-водителя в него входили еще и штурман, который занимался навигационной аппаратурой и располагался позади водителя, а также два пехотинца. В машине была установлена система «Квадрат», позволявшая двигаться исключительно по приборам. Штурманом в планшет устанавливалась карта и прокладывался маршрут. Водитель заводил машину, выключал все огни, включая «Луну», и начинал движение. Направление движения определяла автоматика навигации, а водителю оставалось только переключать передачи. Однако, несмотря на то, что техника была очень хорошей, использование системы «Квадрат» себя не оправдало, потому что топографические карты, использовавшиеся для навигации, были еще пятидесятых годов и на тот момент утратили свою актуальность.

- Каково было состояние тех БМП-1, которые подлежали замене?

- Конечно, их состояние, мягко говоря, оставляло желать лучшего.

В одном из БМП-1 погиб Саша Захарьев из Сызранского района. Его машину прострелили гранатометом, и он, будучи раненым, погнал загоревшуюся БМП к речке, в надежде погасить огонь. Но в результате и он погиб, и машина была уничтожена - Сашу успели вытащить из БМП, а машина просто сгорела.

- Во что вы были обуты и одеты в Кандагаре?

- Обуты мы были по-разному: у кого-то были обычные ботинки, у кого-то были ботинки с высоким берцем, а кто-то носил сапоги. Обмундирование мы носили обычное, для жаркого климата, которое было установлено для подразделений ТуркВО. Никаких «афганок» в наше время еще не было. В качестве головных уборов мы все носили панамы. Во время боевых выходов мы надевали маскхалаты с откидным задним клапаном.

Мы потихоньку стали обживать свой быт в палатке, настелили полы из ящиков. А тут для отопления палаток нам привезли грузинские печки-капельницы «Апсны». Наступило 31 декабря. На улице шел обычный для того времени ливень, а в дождь у нас работы не было. Мы собирались отпраздновать Новый год и дать в честь этого события праздничный салют. Я заступил дежурным по роте и принимал дежурство у предыдущей смены. Незадолго до этого мы, съездив в аэропорт, купили там у летчиков керосин для печки. Но это мы так думали, разглядывая маслянистую жидкость. На самом деле нам подсунули смесь керосина с бензином. Купленная смесь была залита в бак печки, и предыдущий дежурный меня поторапливал, желая поскорее сдать смену. Мы зажгли огонь, однако из-за иной температуры воспламенения смесь мгновенно вспыхнула, и от огня сначала загорелась печь, а затем и вся палатка. В общем, за четыре часа до наступления Нового года мы в несколько секунд лишились палатки, которая полностью сгорела, несмотря на ливень. Из огня спасли только то, что успели, главное, удалось спасти немного бражки, которую ставили, чтобы отпраздновать Новый год.

- Брагу ставили прямо в палатке, никуда не прятали?

- Ну почему, прятали. Она стояла в заднем тамбуре палатки, который никогда не открывался, и куда никто не заглядывал.

Оказавшись без жилья, мы вспомнили, что где-то еще есть старая палатка, поехали, забрали ее, привезли, и с грехом пополам, под ливнем, установили. Все, что было обгоревшим, но можно было использовать, стащили в эту палатку и к двенадцати часам мокрые, голодные и злые, отправились стрелять, давая праздничный салют из ракетниц. Праздничного настроения ни у кого не было, поэтому мы, возвратившись в палатку, выпили бражки, курнули и легли спать. Это была новогодняя ночь, которая запомнилась на всю жизнь. Кстати, после этого все плюнули на эти «Апсны», и стали ставить в палатках простые самодельные печки, которые топились обычной соляркой. Они представляли из себя канистру, из которой по снятой со сломанной техники трубке с краником на конце постоянно капала солярка в стоявшую на решетке обычную солдатскую каску. В каске, на высоте сантиметра три от дна, были пробиты отверстия, а в образовавшемся углублении поджигалась и постоянно горела маленькая лужица из солярки, которая пополнялась каплями из канистры. Печка давала хорошее тепло и канистры солярки хватало надолго, к тому же ее запасов у нас было в избытке. А керосин нами использовался для заправки ламп типа «летучая мышь», которые использовались повсеместно в бригаде, ввиду отсутствия электрического освещения. Электричество у нас в палатке появилось лишь к середине 1981 года, да и то было ворованным. Офицерам надоело сидеть при свете керосиновой лампы, поэтому они проложили кабель от ремроты, где имелся небольшой генератор, и повесили себе в палатку двадцатичетырехвольтовые лампочки. Полевой кабель, по которому подавалось электричество, был протянут по земле вдоль нашей палатки и мы, врезавшись в их цепь, провели электричество и к себе, слегка прикопав провод.

- В сгоревшей палатке было уничтожено и все ваше имущество?

- Да. Поэтому был брошен клич с просьбой нам помочь. И нам со всех сторон несли кто что мог: и одеяла, и матрасы. Подразделения личным составом были укомплектованы не полностью, поэтому лишнее постельное белье у кого-то имелось в наличии. Ну, а со временем интендантской службой все нами утраченное было восстановлено. К тому моменту на складе уже появились новые матрасы, которых на момент пожара там попросту не имелось. Верхнюю одежду частично удалось спасти, и мы ходили в обгоревших бушлатах и шинелях. Но никто не унывал, выжили – и хорошо.

- Боеприпасов в палатке не было?

- Все знали, что такое Новый год, поэтому поступил приказ убрать из палаток все боеприпасы. Мы унесли вещмешки со своим имуществом, в которых были уложены и боеприпасы, сложив их в одном месте в «оружейке», чтобы никто не уволок. Даже охрану там поставили. Серьезных запоров у нас не было, «оружейка» закрывалась на маленький китайский замочек, который можно было открыть чем угодно. А при себе у нас остались только ракетницы, чтобы дать красивый салют в честь праздника.

- Были случаи, когда в расположении роты находились одновременно оба взвода?

- У нас были случаи, когда оба взвода где-нибудь работали. Это зависело от того, что где намечалось, и что необходимо было сделать. Если планировалось что-нибудь масштабное, с большим количеством привлеченного личного состава, то мы выходили на операцию всем составом роты. В расположении оставались только один человек, который охранял наши палатки, и двое, которые уходили охранять советников. Командира бригады во время подобных операций в расположении не было, в общий рейд уходили все, поэтому задача его охраны с нас снималась. Те, кто охранял советников, возвращались утром, весь день отсыпались, а вечером снова уходили на охрану виллы. И так продолжалось до возвращения бригады в расположение. Были среди нас и такие люди, кто числился в разведке, но постоянно ходил только на охрану советников.

- Расскажите о специфике рейдов, в которых Вам довелось принимать участие.

- Мы ходили, в основном, по пустыне. Бывало, конечно, что ходили и по горам, но большую часть рейдов все-таки проводили в пустыне. Нашей задачей было перекрывать каналы поставки оружия, его провоза на территорию Афганистана. Оружие везли практически на всем: на верблюдах, на мотоциклах, на автомобилях. Из легковых машин активно использовались пикапы - «Тойоты», «Симурги» и «Форды». Из грузовиков “духи” предпочитали большие “Мерседесы”, загружая их оружием и людьми. Передвигались караваны преимущественно ночью, поэтому на охоту мы выходили чаще всего именно в это время суток. Если в остановленном транспорте находились люди, всех обязательно проверяли на наличие отметин на теле. Душманы использовали оружие, имевшее значительную силу отдачи, и у тех, кто постоянно им пользовался, на плече имелись следы от прикладов в виде синяков. Еще у пассажиров машин при себе имелись паспорта, которые выдавались в Пакистане, и в которых указывалось, кем они являются и с какой целью направляются в Афганистан. 

Вообще, в Афганистане очень много различных национальностей и племен С некоторыми из них можно было договориться, некоторые жили обособленно, сами по себе. Были очень древние племена, к которым никто и не пытался даже соваться, с ними легче было договориться, например, пуштуны. У них спрашивали: “Мы здесь пройдем?”, а они отвечали: “Если вы здесь никого и ничего не тронете, то идите. Только дайте нам бакшиш”. Делать нечего, давали им что-нибудь и спокойно проходили. Но пройти без проблем мы могли не всегда и не везде, поэтому, если удавалось договориться, то этот способ использовался безоговорочно. Ну, а там, где была свободная территория, мы спокойно ловили всех, кого могли. 

- Свой первый караван помните? 

- Этот караван был небольшим, и перевозил он патроны. В качестве транспорта там использовались верблюды. Основной нашей задачей было обнаружение караванных троп и определение, кто по ним движется. Конечно, у всех была задача не допустить провоза оружия. Найти, например, гранатомет, который все искали, чтобы за него получить награду. Ну, а если в караване попадется ПЗРК “Стрела” - это вообще будет событием из ряда вон выходящим. Но среди той массы оружия, что нам попадалось, основную часть составляли автоматы АК китайского производства и английские ружья “буры”. Последние были распространены повсеместно и были очень хорошим оружием. Иногда попадались совсем уж экзотические и старинные виды оружия в виде кремневых ружей различного калибра и небольших пушек на колесиках. Правда, должен заметить, что при мне не было ни одного случая, чтобы мы захватили какое-то огромное количество оружия.

- Если захватывался караван, как поступали с его грузом?

- Часть его предварительно либо сжигали, либо уничтожали каким-нибудь иным способом. Ну, а часть того, что находилось в караване, привозилось в бригаду и там сдавалось. Однажды нам удалось захватить караван с двадцатью четырьмя миллионами пакистанских рупий, упакованными в чемоданы. Помню, возвращаясь обратно, мы шутили, мол, сидим на таких миллионах. Привезли, сдали. Так нам еще и не поверили, приходили потом обыскивать, не оставили ли мы себе чего-нибудь. А потом такие проверки сделались постоянными, через них проходили все поголовно: не успела пехота возвратиться в расположение бригады, как ее уже встречали и начинали трясти, проверяя, не разжилась ли она на выходе деньгами или какими-либо трофеями.

- Но часть денег наверняка все-таки оставалась в солдатских руках?

- К солдатским рукам в караванах чаще всего “прилипал” чарс. Это случалось постоянно, и найденный чарс никуда, кроме солдатского кармана, больше не отправлялся и ни в какие сводки не попадал. Ну, а на деньги, которые попадались в караванах, нами тут же, в кантинах, приобретались сладости.

- Найденные деньги себе забирал тот, кто их обнаружил, или они делились на всех?

- Это зависело от того, кто их нашел и при каких обстоятельствах. Кто-то мог их найти и, никому не сказав, втихаря на них купить что-нибудь или обменять. В кандагарских кантинах можно было обменять любые деньги, поэтому афгани запросто меняли на чеки, а затем за эти чеки ты мог что-нибудь купить, чтобы отвезти домой. По какому курсу шел обмен, сейчас уже точно и не вспомню. Кажется, один к десяти - за десять афгани меняли один чек.

- Среди военнослужащих были те, кто, помимо чарса, употреблял что-нибудь посерьезнее?

- У нас в разведроте таких людей не было. В бригаде же если кто-то и употреблял, то использовал для этого промедол. 

- Промедол являлся препаратом строгой отчетности? 

- Этот препарат был практически у каждого в разведке. Кроме него, в обязательном порядке был пантоцид и перевязочный материал. Промедол нам выдавали просто как обезболивающее средство. Не помню, расписывались ли мы в получении промедола, но помню, что каждый раз его запас, при необходимости, восполнялся. По возвращении мы неиспользованные шприц-тюбики промедола никому не сдавали. Помню, когда получил ранение, я сам сделал себе укол промедола, плюс мне дополнительно вкололи свои шприц-тюбики мои товарищи, чтобы снять боль. Укололи и использованные шприцы выбросили - они нам даром не нужны теперь. Возможно, какая-то отчетность за этот препарат и существовала, но, на мой взгляд, была она лишь на бумаге. Прапорщиком, старшиной роты, составлялся документ, в котором все расходы списывались на операцию: такому-то раненому было введено столько-то препарата. Вот и все. Наш старшина, прапорщик Гулевич, в Афганистан отправился по собственному желанию. Поговаривали, будто в Союзе, из-за его похождений, Гулевича собирались уволить из армии. Но тому до пенсии оставалось всего три года, поэтому он, несмотря на наличие двоих детей, решил написать рапорт об отправке его в Афганистан. Таких прапорщиков, как наш Гулевич, еще поискать надо было! Он строго следил за сохранностью имущества, и если у кого-то была, к примеру, помята фляжка, то это было в глазах старшины настоящим происшествием. Все, что ему попадалось на глаза и было, на его взгляд, бесхозным, он обязательно забирал и тащил к себе в каптерку.

- В составе разведроты был санинструктор?

- Штатного санинструктора у нас в роте не было, он мог назначаться при необходимости. Но таких случаев, когда это применялось в действии, на моей памяти не было. А вот саперов нам придавали, не доверяя нам самим заниматься саперным делом. Саперы с нами часто ездили на выходы, особенно когда нам нужно было войти во вражеский укрепрайон. Они брали с собой взрывчатку, минировали и взрывали дувалы, чтобы мы имели возможность пройти сквозь эти преграды.

- В ваши обязанности входило минирование караванных троп?

- Нет, тропы мы не минировали. Минированием мы занимались лишь тогда, когда стояли где-нибудь в охранении. Вот тогда мы ставили либо растяжки, либо сигнальные мины. Иногда достаточно было одной растяжки с гранатой Ф-1, и больше нам ничего не требовалось. Так что саперы нам были нужны лишь для того, чтобы проделать проходы в дувалах. При мне никогда разминирования не происходило, ведь мы никогда не ходили по дорогам - нас высаживали на “вертушке” посреди пустыни, и мы пешком шли, осматривая местность на наличие караванов, нанося тропы на карту, и затем так же, вертолетами, возвращались обратно. А по разведанным целям впоследствии наносила удар авиация, прилетая в определенное время и отрабатывая полученные разведданные. Мы даже не знали, что там делается после нас, нашим делом было лишь выявить цели. Если обнаруженный караван был небольшим, то мы могли его взять и самостоятельно, а если, к примеру, караван большой, то что мы, десять человек, могли ему сделать. Мы даже и не думали к нему приближаться, лишь засекали время, когда они прошли и передавали дальше по радиостанции информацию о том, куда караван пошел. У нас было негласное правило для таких случаев: “Следить и вызывать”. Так что мы не только постоянно двигались, но и сидели в засадах, укрывшись в расщелинах скал и наблюдая за местностью. Ребята из другого взвода однажды, ближе к рассвету, совершая облет территории, обнаружили караван, который не успел скрыться. Они, как могли, расстреляли его с воздуха, а мы, прилетев им на помощь, помогли им завершить это дело. Как говорится, кто не спрятался - мы не виноваты. Все, что было обнаружено в этом караване, мы загрузили в наши вертолеты, и они улетели в бригаду, оставив нас в пустыне и возвратившись за нами спустя некоторое время.

- Автомобили, из которых состоял караван, если они уцелели в бою, перегонялись в бригаду или уничтожались?

- Как правило, уцелеть в бою был шанс у немногих машин. Обычно душманы старались спрятаться за ними, поэтому почти все они были разбиты. Точно так же обстояли дела и с вьючными животными, которые гарантированно попадали под наши пули. Некоторым животным удавалось убежать. Мы за ними не гонялись: верблюд бежит со скоростью восемьдесят километров в час, разве ты его догонишь. А техника у них была, безусловно, хорошей. Тот же джип уйдет от меня по-любому, на чем бы я его не пытался догнать. Да и карты “духи” для проводки своих караванов использовали совершенно иные, чем были у нас. Когда мы брали с собой проводника из местных, он нам иногда говорил, показывая себе под ноги: “Вот здесь мы, а уже вон там Пакистан”. А мы смотрим в свою карту, и совершенно не понимаем, где мы. Так что мы неоднократно и заходили, и залетали на территорию Пакистана.

- Противодействия этому со стороны вооруженных сил Пакистана не было?

- Нет, все обходилось. Пустыня, она и есть пустыня. Пилоты вертолетов только говорили: “Ой, что-то мы не туда залетели. Давай, разворачивайся, а то мы в Пакистан углубились”.

- Какого вида караваны оставляли подавляющее большинство - вьючные или автомобильные?

- Все зависело от того, кто был заказчиком получаемого товара. На “Симургах” передвигались люди, у которых были деньги. У них даже оружие при себе было другое, они были вооружены автоматами, в отличие от тех, кто передвигался на верблюдах, вооруженных винтовками. Но верблюд мог долго находиться в пустыне, а это позволяло каравану передвигаться более скрытно. Такой караван мог где-нибудь залечь и лежать, ожидая нужного времени, чтобы начать движение. Специально для обнаружения вьючных караванов, передвигающихся в ночное время, у нас появился первый прибор ночного видения, представлявший из себя большой кофр размерами примерно девяносто на сорок сантиметров, если не больше. Внутри этого кофра находился сам прибор, который во время использования устанавливался на треногу. Изображение было зеленым, и давало возможность засечь как само передвижение в ночи, так и какие-нибудь небольшие демаскирующие вспышки. Чуть позже появились более компактные приборы ночного видения, похожие на большой морской бинокль в зеленом футляре. Конечно, эти приборы не идут ни в какое сравнение с нынешними ночными прицелами, но для того времени они были, можно сказать, чудесами техники. Где и кто движется, в каких количествах - все это нам было видно, особенно в лунном свете вообще шикарно было наблюдать. Ну, а если ехали машины или мотоциклы, то в приборе от них было просто зарево. Хоть лиц мы и не могли рассмотреть в такие приборы, но контуры тел были различимы, а этого хватало вполне.

- Ночные прицелы вами использовались?

- У нас ночных прицелов не было вообще, хотя нам в разведку, как правило, передавали самые новейшие на тот момент приборы и приспособления. Например, нам отдали первые поступившие в бригаду подствольные гранатометы. А вот одноразовые гранатометы “Муха” получили сразу все батальоны бригады. Когда поступили первые БМП-2, их тоже сразу отдали в разведроту.

- Подствольные гранатометы были у всего личного состава разведроты?

- В каждом взводе было по два или по три гранатомета на отделение. Кто будет им вооружен, решалось на месте и зависело от того, кто идет в прикрытии, кто в головном дозоре.

- Приспособлениями для бесшумной стрельбы пользовались?

- Да, у нас их было четыре штуки, по два ПБС на каждый взвод. В пустыне от них никакого толку, поэтому ими пользовались преимущественно тогда, когда заходили ночью куда-нибудь в жилую зону.

- “Мухи” всегда брали на выходы?

- Конечно, потому что никогда не знаешь, будет ли у “духов” техника или нет. Если гранатометы не удавалось использовать, то они оставались лежать в машинах до следующего выхода.

- Переводчик в разведроте имелся?

- Своего не было, он был приданным. Однако брали его с собой не всегда, все зависело от поставленной задачи.

- Караваны, перевозившие наркотики, вам попадались?

- Нет, при мне ни одного подобного каравана не было. Вероятно, они появились позже.

- Вам доводилось работать по кяризам?

- Дважды. Но я бы никому этого не пожелал. Кяризы - страшная вещь, я не знаю, откуда они взялись. Кто-то говорил, что их выкопали сами афганцы, а кто-то имел на этот счет иные версии происхождения данных колодцев. Проще говоря, по кяризам под землей текли реки с ледяной водой. Ее даже пить было невозможно, настолько она была холодной. В кяризах было очень холодно и очень темно. Единственным освещением было пятнышко пробивающегося снаружи солнечного света, где-нибудь метрах в пятидесяти, все остальное - сплошная темень. Высота потолка внутри кяриза различалась, я однажды попал в кяриз, где высота была всего метр. Поэтому, когда пришлось в следующий раз столкнуться с кяризом, я сказал: “Да ну его нафиг! Не полезу!” и просто бросил туда гранату. “Духи” часто прятались в кяризах, прыгая туда при первом же удобном случае. Разобраться во всех этих подземных ходах могли только местные, поэтому, если была возможность, мы туда старались не соваться.

Как я уже говорил, были рейды, в которые ходила вся бригада. Мы, разведрота, выходили первыми, проверяя и осматривая дорогу с прилегающей местностью, а затем нам ставили определенную задачу, например, занять определенный участок и, при необходимости, прикрывать действия подразделений бригады. В одном из выходов мы оказались в горном распаде, когда начался смерч. Поднялся сильный ветер и потемнело до такой степени, что мы не видели пальца, поднесенного буквально к носу. А на кончике антенны нашей рации заискрились огоньки - это появились огни святого Эльма. Мы были рассредоточены “двойками” на незначительном расстоянии друг от друга, и в тот день я действовал в паре с Левоном Глонтия. Сблизиться с другой парой в таких условиях у нас не было возможности: все были в напряжении, зная, что где-то неподалеку находятся душманы, мы боялись, что запросто можем попасть под огонь своих же товарищей. Поэтому мы с Левоном лежали под плащ-палаткой, укрывшись от непогоды и держа в руке “лимонку”. Одну на двоих. Причем, один из нас держал гранату в руке, а второй вставил палец в ее кольцо, готовый в любой момент выдернуть чеку.

Много раз нас в пути застигал ветер-”афганец”. Обычно в такую погоду мы старались никуда не выходить, но если ветер начинался внезапно, то старались найти какое-нибудь укрытие за деревьями, скалами или дувалами. Было неважно, что это за укрытие, главное - спрятаться от этой песчаной бури. Останавливались, задраивали люки бронетехники и дожидались, когда все утихнет. Потом вылезали, убирали толстый слой нанесенного песка и продолжали движение в нужном направлении. Честно говоря, наша техника не была готова к эксплуатации в таких условиях, поэтому ее приходилось переделывать для того, чтобы она могла работать безотказно.

- Каким образом?

- На БМП-1 выхлопные газы выводились наружу перед башней, с правой стороны машины, из-под решетки с насечкой, расположенной под небольшим углом. И если движение производилось с открытыми люками, либо сверху на броне кто-то сидел, то во время движения, особенно когда поднимался ветер, вся эта выхлопная сажа летела в лицо. В результате нашими ребятами было придумано защитное отводное устройство в виде кожуха, сдвинутого ближе к краю борта и позволяющего выхлопные газы выводить за борт. Другое изменение касалось гусениц БМП. Когда машина стоит неподвижно, у ее гусеничной ленты имеется незначительное провисание. И при резком развороте на мелкой гальке, а порой даже и на песке, “гусянки”, не имея натяжения, просто слетали с катков. Из-за этого всем машинам приходилось останавливаться и ждать, пока экипаж вернет “гусянку” на место. Во избежание этого было принято решение удалить один трак из гусеничной ленты, что позволило избавиться от ее провисания и снизить шанс того, что она внезапно слетит с катков при резком повороте.

- В зимний период тоже совершались выходы?

- Зима у нас наступала в конце ноября, когда начинались дожди. И шли они весь декабрь и весь январь, отличаясь интенсивностью. Во время ливней мы в пустыню не выезжали, ограничиваясь лишь какими-то своими “точками” в городе или соседними кишлаками. Иногда выезжали куда-нибудь вместе с советниками. В такую погоду я не помню, чтобы даже “вертушки” летали. Да и караванам, видимо, тоже невыгодно было тратить столько денег, чтобы в непогоду пробираться куда-то. Так что боевая активность разведроты зимой значительно снижалась. Однажды проводилась какая-то бригадная операция, где нам был определен отдельный участок действий, и мы на несколько дней почувствовали себя водолазами. А другой рейд бригадной операции проходил высоко в горах, где мы на три дня оказались в снегах. Было настолько холодно, что даже технику заводить приходилось исключительно с толчка. Ну, а с окончанием зимы все действия сразу возобновлялись. Зима там заканчивалась внезапно - уже в конце января приходило тепло и вовсю начиналась работа.

- Пленных приходилось брать?

- Да, мы их иногда брали, привозили с собой и сразу по прибытию передавали царандою для дальнейшей работы.

- Иностранцы среди пленных попадались?

- При мне не было. Но рассказывали, что однажды пытались на одной из операций захватить иностранных советников, правда, те, по какой-то причине, живыми сдаться не захотели.

- В разведроте было принято иметь при себе ножи?

- Штатными штык-ножами не пользовался никто, ввиду их непрактичности. А поскольку у солдата должны быть ложка и нож, то у каждого имелся свой нож, чаще всего складной. Как правило, все это имущество было трофейным.

- Старослужащие разведроты продолжали ходить на боевые выходы после того, как вышел приказ Министра обороны СССР об их увольнении в запас?

- Они переставали ходить уже за пару недель до ожидаемой даты подписания приказа. Мой брат, чеченец Салам Абумуслимов, с которым мы вместе перешли из разведки в пехоту, после того, как вышел приказ об увольнении в запас, решил отправиться со всеми на операцию. Я говорил ему: “Брат, сиди, не дергайся. Тебя уже дома ждут, не ходи никуда”, но он решил сходить. В результате “духи” зверски убили парня.

- Как командование относилось к тому, что “старики” в бой не идут?

- Командование к этому относилось нормально, с пониманием, потому что почти год прослужило вместе с ними бок о бок. Офицеры прекрасно осознавали, что солдату тоже очень хочется попасть домой живым. Перед отправкой домой, дембелям обычно ставилась какая-нибудь задача по благоустройству части, так называемый “дембельский аккорд”. Например, наши ребята в качестве этого “аккорда” возводили здание КПП из камня. На всю эту работу у них ушло почти два месяца. 

- Были те, кто «ломался» и уходил из разведки, не выдержав нагрузок?

- Были у нас и лентяи, и приспособленцы, но никто не сломался и не покинул разведроту по причине того, что не справляется с нагрузками.

- Вам приходилось попадать под “дружественный огонь”?

- Было такое. У нас не было связи с авиацией, и для того, чтобы нам связаться с ними, приходилось выходить сначала на штаб нашей бригады, а те, в свою очередь, связывались уже с командованием авиации. В итоге получался “испорченный телефон”. И пока твоя информация идет по этой цепочке, ты огребаешь от своей авиации все, что можно. И огребалось подобным образом не раз, и не два, поэтому по возможности мы прятались, как зайцы, в любую щель. Ну, а потом говорили летчикам: “Увидите оранжевые дымы - это значит там мы, свои. Туда не надо стрелять”. После 1984 года в подразделениях уже появились “Ромашки”, по которым они могли связываться с авиацией, ну а в наше время нам оставалось лишь бросать перед собой оранжевые дымы, чтобы обозначить, куда стрелять не следует.

- Кто обычно наносил по вам удары - самолеты или вертолеты?

- Самолеты с нами обычно не работали, я могу вспомнить лишь пару раз, когда они поддерживали нас в какой-то из операций. Поэтому огребали мы исключительно от “вертушек”, на которых были установлены по четыре кассеты НУРСов. Поначалу с нами работали выпускники Сызранского училища - вот с ними было работать очень хорошо. А затем на замену им пришли другие вертолетчики, которые старались забраться повыше и не снижаться. Но разве они разглядят с такой высоты то, что там делается внизу? Вот и били, не разобравшись. 

- Подрывы техники на минах часто происходили?

- При мне произошел всего один подрыв БМП, в результате которого был погибший. Но лично я на своей машине ни разу не подрывался, ни в разведке, ни в пехоте.

- Появлялся ли после подрыва у солдат страх перед минами?

- Нет, ничего подобного не было. В нашей провинции использовались мины не такие мощные, как, например, в Герате или Газни, где реально рвали технику такими зарядами, что та подлетала вверх. У нас же, если мина рванет, то от взрыва у БТРа лишь оторвет колесо, а у БМП или порвет “гусянку”, или слетит каток. Ну, а если в технику попадут из гранатомета, то безусловно ее сожгут.

- Небоевые потери были?

- Были люди, которые ради сокрытия преступления, шли на все самое гадкое. В бригаде был старший писарь, который воровал деньги и оставлял места в приказах о награждении, куда можно было впечатать нужные фамилии. И когда один человек обнаружил это, увидев документы, то ему была установлена растяжка. Результат - трое раненых, в том числе те, кто к этому не был причастен. Были в бригаде и попытки суицида. Конечно, домой не сообщали, что солдат покончил с собой, а писали в письме, что он погиб смертью храбрых.

- Во время выходов Вам приходилось сталкиваться с фауной пустынь и гор?

- Конечно. Фаланги, змеи, иногда скорпионы. Но бог миловал, никого они не кусали, хотя порой сталкивались чуть ли не нос к носу. Видел кобр, видел, как гюрза ползет по пескам. Даже стрелять из автомата приходилось в какую-то большую змею, диаметром сантиметров пять. Город Кандагар - древняя столица Афганистана, и там есть дворцы, в которых когда-то жили шахи. Рядом с этими дворцами расположен огромный гранатовый сад, за которым до сих пор ухаживают. Во время сезона дождей этот сад полностью заливается водой. Вот там мне и довелось столкнуться с этой змеей, которую я с перепугу расстрелял. Иногда, когда мы шли по расщелинам, приходилось смотреть вверх, потому что змеи висели прямо на ветках деревьев. Много змей было в виноградниках, а также в местах, где сушилась скошенная трава, из-за того, что там водилось множество мышей, служивших им пищей. Поэтому, если вдруг захотелось попробовать кишмиш, то, прежде чем поднять мешок, первым делом били по нему ногой, чтобы убедиться, нет ли под ним кого-нибудь из нежелательных соседей.

В пустыне нам часто встречались шакалы, но они, во-первых, близко не подходили и, во-вторых, в качестве пищи не годились, поэтому были нам не интересны, и мы их не трогали. Могу еще добавить, что у нас в пустыне жили крабы, черепахи и ежики с длинными ушами. Иногда из выходов в бригаду привозили варанов и сажали их на цепочку. Эти животные резво бегали по палатке за мышами. Один варан, размером сантиметров шестьдесят, бросался и на людей, поэтому его поселили в каптерке, чтобы он ее сторожил и никого туда не подпускал.

- Черепах в пищу употребляли?

- Нет, черепах мы не ели, потому что, чтобы их в пищу пустить, им нужно было разбивать панцирь, а он там диаметром сантиметров тридцать. А вот крабов мы ели. Их приготовить было проще - наловил в арыке, бросил в воду, сварил и съел.

- В бригаду приезжали с концертами артисты?

- Кто-то приезжал, правда, нас в это время в бригаде не было. А еще в мое присутствие в бригаду приезжал ташкентский универмаг. Работницы этого гражданского торгового заведения приехали в Афганистан чтобы продать различные товары и немного заработать. Ассортимент товара был обширный - продукты питания, различные безделушки, ткани и одежда. Полагаю, что вместе с ташкентским универмагом приезжали и представители Военторга, поскольку среди товаров были и различные военные эмблемы, шевроны, в общем все, что должно пришиваться и прикручиваться на военную форму. Но не все товары пользовались спросом. Например, тушенку и сгущенку у них никто не покупал, наоборот, это они закупились нашей сгущенкой и увезли ее в Союз. Они привезли на продажу небольшие тоненькие фотоальбомы, которые для дембельских альбомов явно не подходили и поэтому тоже не пользовались спросом. Откуда им было знать, что солдату для дембельского альбома нужны фотоальбомы побольше и помассивнее. 

Дембельские альбомы были у нас на тот момент большой редкостью. За изготовление фотографий отвечал второй взвод, поскольку только у них имелся фотоаппарат “Смена”. Фотобумага и фотохимикаты в наших условиях были большим дефицитом, и если что-то появлялось, то быстро отнималось. Кто-то старался домой отправлять негативы, чтобы дома распечатали фотографии, но письма вскрывались и негативы оттуда изымались, потому что все любили фотографироваться на фоне различной боевой техники, как нашей, так и афганской. Цензура очень хорошо работала, через нее мало что удавалось передать. 

На тот момент в бригаде не было своего магазина Военторга, он появился чуть позже. Когда на территории стали устанавливать модули для офицеров штаба бригады, женский модуль и лазарет, за пару дней поставили небольшой сборный модуль и для торговой точки, который в солдатской среде стали называть “кантинчиком”. Правда, в продаже там были одни лишь продукты, сигареты нескольких видов и минеральная вода “Боржоми”. Бутылки с минералкой были упакованы в картонные коробки, вставляемые друг в друга, и каждая бутылка, чтобы не разбиться, дополнительно обложена длинной древесной стружкой. Конфеты, которые продавались в нашем “кантине”, были советского производства, но в экспортном исполнении. Никто из нас до этого подобных конфет не видел в жизни, даже москвичи, которых трудно было чем-то удивить. Чай в магазине мы не покупали, у нас всегда был собственный запас, пополнять который нам “помогали” местные афганские торговцы, встреченные по дороге. И тот чай, который мы брали у них, был гораздо лучше того, что продавался в Военторге. 

Питались мы довольно хорошо. Когда я только прилетел в Кандагар, у нас в рационе были голландские сыр и масло, импортные мясорастительные консервы, где половину банки занимал кусок мяса, а вторую половину составляла крупа размером с ноготь, и тушеное рубленое мясо в желе. И это не считая тех отечественных консервов производства пятидесятых годов, которые нам выдавались для употребления в пищу. Это были килограммовые банки, покрытые слоем солидола. Несмотря на дату изготовления, мясо в этих консервах было очень хорошего качества. Хлеб у нас поначалу использовался проспиртованный, который требовалось разогревать, прежде чем употреблять в пищу. Он был плоским и упакованным в бумагу, а когда его разогревали над огнем, он раздувался. Запах спирта при этом, правда, все равно немного сохранялся, но сам хлеб был очень хорошим. Видимо, в Союзе происходила замена продовольствия в неприкосновенном запасе страны, и нам оттуда прислали все эти консервированные продукты.

- На какие средства приобретались товары в Военторге?

- Я получал в Афганистане семнадцать чеков, плюс еще какие-то деньги шли мне в Союзе. Считаю, что если бы в Афганистане солдатам платили хорошие деньги, в гораздо большем объеме чем тогда, то все могло происходить там совершенно по-другому. Когда я уезжал домой, у меня при себе было сто двадцать пять рублей. Выходит, именно столько я заработал за все это время, рискуя своей жизнью?

- К тому времени уже успели сформироваться какие-нибудь приметы среди военнослужащих?

- Примет не было. А вот предчувствия были. Просыпаешься, к примеру, утром и понимаешь, что не надо тебе сегодня ехать на боевые. И если кто-то говорил, что у него какое-то нехорошее предчувствие, то его не брали на выход. 

- Вы говорили, что находились в госпитале. Попали туда по ранению?

- Нет, не по ранению. Просто схватил где-то желтуху и больше двух месяцев проходил лечение в ташкентском госпитале. У меня была тяжелая форма заболевания, я был лежачим больным, ходить не мог. Вот там я и увидел то, что задолго до этого видел во сне.

Горохов А.Е. (сидит) во время нахождения в инфекционном отделении госпиталя. Декабрь 1981 г.

- Тем, кто переболел гепатитом, полагался восстановительный период чтобы прийти в себя после болезни?

- Нет, хотя нам говорили, что была возможность отправиться в Союз тем, кто перенес болезнь в последней ее стадии, не вылезая из-под капельницы. Некоторых из “дедов”, кому оставалось дослуживать совсем уж немного, все-таки отправили в Союз после госпиталя. Когда я разговаривал с главным инфекционистом ТуркВО, он интересовался: “Как ты смотришь на то, чтобы мы тебя перевели дослуживать в Союз?” Но я ответил, что отправлюсь обратно, туда, где начинал свою службу. В бригаду я добирался автостопом: сначала на одной машине, затем на другой, на третьей. Из госпиталя я добрался сначала в Кушку, а оттуда на перекладных до Шинданда, откуда долго не мог выбраться. Поинтересовался у кого-то, где здесь размещается разведка, пришел к ним: “А к вам борты из Кандагара прибывают?” - “Да”. Позвонили на аэродром, там сказали: “Вот, кандагарские борты стоят”. Я попросил, чтобы меня отвезли на аэродром. Привезли, пошел проситься на борт. Подхожу, объясняю, что возвращаюсь в бригаду из госпиталя. Летчики стали спрашивать: “А кого знаешь?” Пришлось перечислить всех, кого я знал, с экипажами каких бортов был знаком. Среди этого списка обнаружились общие знакомые, что сразу сняло все недопонимание: “Садись!” При этом никто меня не проверил, даже военного билета не спросили. На кандагарском аэродроме тоже никто на меня внимания не обратил. Вышел на дорогу, увидел машину: “В бригаду?” - “В бригаду” - “Меня заберете?” - “Садись”. Когда я появился в бригаде, все охренели: “Ты как сюда добрался? У тебя ни одной печати нет! Как ты, вообще, границу проходил?” Я ответил: “Да как… На машине переехал”. В тот день действительно пограничники искали водку, трясли водителя КАМАЗа, чтобы тот им сдал контрабанду, и всем было совершенно до лампочки, кто там с ним в кабине границу пересекает.

- Вы сказали, что были ранены. Как это произошло?

- Это были незначительные ранения, на которые мы не обращали внимания. В санчасть за помощью мы не обращались, это считалось у нас проявлением слабости. Даже после полученной контузии, когда из ушей шла кровь и дня три у меня были проблемы со слухом, я не обращался к медикам. Однажды у меня мелкими осколками посекло всю спину, так мы с ребятами все осколки удалили самостоятельно. Взяли полкотелка бражки в качестве обезболивающего, выдернули один осколок из спины, выпили, выдернули следующий, выпили, и так далее. Потом ребята окинули взглядом мою спину: “Ну, вроде больше не видно. Значит все”. Чтобы снизить боль, чарс не годился, его изредка курили просто чтобы расслабиться, а вот алкоголь в качестве обезболивающего подходил как нельзя лучше. Выручали бражка или водка.

- Где брали водку?

- Там же, где и керосин - на аэродроме. Ездили туда тайно, договаривались с борттехниками, производили обмен. Мы им хорошие сигареты, которые нам доставались в качестве трофея, а они нам то, что требовалось. Водка или свежее пиво у летчиков стоили двадцать пять чеков, что было больше, чем моя месячная солдатская зарплата. Иногда водку по заказу привозили “наливники”, у которых она стоила чуть дешевле - двадцать чеков. В праздники стоимость водки значительно увеличивалась и могла достигать даже пятидесяти чеков. Поэтому, при таких ценах, нас выручала бражка. С боевого выхода мы могли привезти несколько мешков со сладким кишмишем, каждый килограмм под семьдесят, дрожжи мы брали у себя в пекарне - вот и готова брага. Выставишь ее на солнце, она выбродит за сутки, причем бурлила при этом так активно, будто кипела. Редко когда брага выстаивала больше суток, она попросту не успевала. Те из нас, кто не курили, получали вместо сигарет в месяц по килограммовой пачке рафинированного сахара. Поэтому, если имелся сахар, ставили брагу из него. Не было сахара - мы могли пойти купить конфет - карамельных подушечек, называемых в народе “дунькина радость”, и использовать их в приготовлении браги. В бригаде были специалисты и более высокого класса, которые из браги изготавливали самогон. Ремрота стояла на краю небольшого арыка, и из-за близости проточной холодной воды их мастера могли, погрузив в воду трубку охладителя самогонного аппарата, иметь на выходе более крепкий напиток, чем получался у нас.

Сводная группа 2 засадного батальона

- Доводилось ли Вам участвовать в рукопашных схватках?

- Дважды. Первый раз это произошло в Кандагаре, когда мы ночью задерживали банду и “дух” выскочил на меня с ножом. Произошла схватка, я даже про автомат забыл. Несмотря на то, что душман был не маленьким, я уложил его, как положено, даже успел связать и утащить, передав ребятам из другой группы, охранявших пленных. Они потом рассказывали, что отдали этого душмана представителям царандоя, а те, чтобы припугнуть “духа”, грозились, если он не расскажет им необходимую информацию, вернуть его обратно тому “шурави”, который его задержал. Второй раз случился уже когда я служил в “засадном” батальоне. В пустыне мы остановили два автомобиля, чтобы досмотреть их на предмет перевозки оружия, но оказалось, что в них ехали душманы, прошедшие обучение в пакистанских лагерях. У “духов” при себе имелись специальные документы с красными печатями, подтверждающие факт обучения в Пакистане, с которыми их готовы были принять в любую из душманских банд. “Духи” ехали без оружия, и после остановки машины попытались разбежаться в разные стороны, скрывшись в ночи. Стрелять в темноте мы не рискнули, потому что можно было случайно попасть в своих. Вот в этот момент я и столкнулся лицом к лицу с “духом”, в руках у которого было что-то похожее на кетмень, которым он попытался отбиться от меня. Так что это была, скорее, не рукопашная схватка, а просто попытка прекратить сопротивление.

Перед самым «дембелем» я и еще несколько моих товарищей ушли из разведроты, попросившись, чтобы нас перевели в какую-нибудь другую роту. Мы просто хотели уехать домой все вместе, но из разведроты нас бы сразу всех не отпустили. К тому же потом произошел инцидент, после которого сначала из разведки ушел я, а за мной еще двое человек. Причиной этого стали взаимоотношения с командиром роты Петлясом, по вине которого у нас погибли ребята, сразу двое. Петляс практически разоружил полроты, приказав убрать лишние боеприпасы из машин. А у нас всегда броня была забита так, что мы ни в чем не нуждались. Капитан Петляс, видимо думая, что едет на прогулку, приказал оставить лишь то, что полагалось по штатному расписанию, и с собой не брать ничего лишнего. 

- Как погибли эти двое Ваших сослуживцев?

- Меня не было в том рейде, когда они погибли. Одним из погибших был замкомвзвода старший сержант Николай Горбатов. Получилось так, что их окружили “духи” и просто расстреляли. У ребят на тот момент закончились все боеприпасы, им нечем было отбиваться. И если бы Петляс не приказал выгрузить из машины боеприпасы, то у них был бы шанс выжить. Когда мы через четыре дня поехали работать в Кандагар, я приказал стрелку обработать две макушки, где сверкали блики от линз бинокля. Петляс по рации начал что-то орать, а я развернул машину, подъехал к нему и сказал, что произойдет с ним в следующем рейде. Он тут же побежал жаловаться на меня в Особый отдел. Когда особисты стали опрашивать наших ребят, те сказали, что ничего не слышали и ничего не знают, каков был разговор между мной и Петлясом. Ну, а я принял решение уйти из разведроты.

- Сколько на тот момент Вы прослужили в разведроте?

- Наверное, чуть больше года. Я перевелся в конце октября и оставшийся срок прослужил в пятой роте второго “засадного” батальона бригады. Наш батальон был единственным “засадным” подразделением во всем Афганистане.

Товарищи провожают в последний путь заместителя командира 2 взвода ст. сержанта Горбатова Николая, погибшего 31 января 1982 года в окрестностях Кандагар

- На какой должности?

- Официально я был на должности замкомвзвода, за мной закрепили БТР, хотя иногда приходилось исполнять обязанности старшины. Но чаще всего мне приходилось выполнять роль наставника, когда людей необходимо было вводить в боевую работу. Рота у нас была небольшой, и русских в ней было меньше, чем остальных национальностей - процентов, наверное, двадцать. Поэтому приходилось стараться, выкручиваться, чтобы не случалось конфликтов на национальной почве.

- А насколько был многонационален состав разведроты?

- Мне проще назвать те национальности, представители которых за эти полтора года служили вместе со мной. Сначала там водителем был один узбек, потом водителями пришли два мадьяра. Был один лакец и три грузина, двое из которых остались служить в разведроте, а третий грузин оттуда перевелся в другое подразделение. Было много украинцев, был один эстонец. Остальные были русскими. Некоторые военнослужащие придавались роте, поэтому не знаю, считать их или нет. Например, таджики были переводчиками и не относились к разведроте. Они жили у себя в палатке и за ними могли прийти в любой момент, чтобы забрать с собой на операцию либо для ведения топографии, либо в качестве переводчиков. 

После перевода во второй батальон я продолжил заниматься практически теми же делами, что и в разведроте. Мы получали схожие задания и выдвигались на БТРе для их выполнения небольшой группой человек в десять - одиннадцать. Приходилось нам попадать и в серьезные переделки.  

Во время большой бригадной операции группе, которую я возглавлял, была поставлена задача проверить кишлак, находившийся за арыком. Расстояние по открытой местности до арыка было чуть больше ста метров, но это пространство было занято площадками с посевами и застроено небольшими дувалами непонятного назначения. Позади арыка, метрах в пяти, возвышалась насыпная дамба с проходящей по ней дорогой, а за дамбой располагался кишлак. Это даже был не кишлак, а владение какого-то хозяина - несколько небольших домов, рядом рига-сушилка. Между насыпью и этим кишлаком была вырыта траншея, через которую были проложены мостки. Когда мы находились на половине пути к этому арыку, передвигаясь перебежками, поднялась непонятная стрельба и ранение получил Николай Пикуль, которого нам придали в группу. В тот день группа была сформирована по принципу: кто был, того и дали. Когда Пикуль закричал от боли, мы были вынуждены остановиться. Перевернув Николая, все увидели, что пуля угодила ему в бок ниже живота и вышла с противоположной стороны. Мы обвязали его двумя пакетами, я вколол ему в бок промедол, и двое из группы на плащ-палатке потащили Пикуля в безопасное место. Нас осталось шесть или семь человек, включая офицера-топографа, в чьи обязанности входило нанесение на карту выявленных укреплений противника, и прапорщика-связиста, который должен был держать связь с авиацией, чтобы та могла нам оказать поддержку. Перебравшись через арык и прикрывая друг друга, добежали до дамбы. Пока мы с Виталием Мокрием по прозвищу “Мока”, ведя огонь, перебрались через дорогу и заняли там позицию, к нам перебежали и все остальные. Мы осматривались на местности, а топограф вместе с двумя бойцами отправились проверить ближайшее здание, рядом с которым стояла рига. Они бросили внутрь гранаты, убедившись, что внутри нет никого живого. Как оказалось, это место, куда мы прибыли, было аванпостом, а основной укрепрайон находился дальше, поэтому мы начали движение в его сторону вдоль дамбы. Всех, кто попадался нам на пути, мы уничтожали. Оказалось, что в этой дамбе “духами” были вырыты укрытия в виде нор, настолько замаскированные кустиками, что обнаружить их, не зная об их существовании, было довольно трудно. Высунется “дух” из этой своей норы, выстрелит, и снова прячется внутрь. Мы передвигались вдоль этой дороги по очереди, стреляя и бросая гранаты в обнаруженные норы. Из одной норы внезапно высунулся ствол, но Мока среагировал моментально, бросив туда гранату - спасибо брату за мою спасенную жизнь. Когда мы добрались до края кишлака, огонь со стороны “духов” стал более плотным. Пришлось вызывать авиацию. Прибежал прапорщик-связист и сказал, что скоро начнут долбить по “духам”, он уже передал координаты. Топограф же предложил пойти проверить те норы, в которых прятались душманы, вдруг у кого-нибудь из них обнаружится гранатомет, за который в то время можно было получить орден. Я сказал офицеру, что лазить и искать там что-то бессмысленно, поскольку каждый туда бросил по гранате: “В норы лезть не будем, давайте попробуем закрепиться здесь”. Но закрепиться не удалось, нас начали здорово прижимать огнем, и мной было принято решение об отходе. Тут послышался шум, это шли “вертушки” с НУРСами. Мы обозначили себя оранжевым дымом, но вертолетчики, не обращая на него внимания, начали лупить чуть ли не рядом с нами. “Вертушки” делали заход один за другим, а мы, чтобы не попасть под обстрел, скатились в арык. Затем вертолеты перенесли свой огонь вперед, ну а нам была дана команда уйти с этого места. Мы сначала отошли поближе к своим, а затем еще раз отправились в тот квадрат, где уже побывали, чтобы произвести небольшое прочесывание. В стороне укрепрайона слышалась ожесточенная стрельба, но нас туда уже не отправили. Как впоследствии говорили офицеры, наша попытка полностью захватить укрепрайон потерпела фиаско из-за того, что кроме нашей бригады в бой были введены регулярные части афганской армии. Афганцы оттуда удрали, и наше командование решило, что раз уж это самим афганцам не нужно, то нам тем более.

- Раненых в вашей группе больше не было?

- Нет, ранен был лишь один Пикуль. После получения ранения его не сразу эвакуировали “вертушкой”, а лишь спустя несколько часов. Возвратившись в бригаду спустя три дня, мы поехали к нему в госпиталь, где он еще находился, и немного с ним пообщались, пока он был на обезболивающих. Пуля, попавшая в Николая, угодила в позвоночник и выбила ему один позвонок, отчего у него полностью отказала нижняя часть туловища. Через день или два после нашего визита к нему, Николая Пикуля увезли в Союз. Этот парень был то ли молдаванином, то ли гуцулом. Он хоть и был маленького роста, но физически был довольно крепким. Перед армией они с братом работали, выступая в цирке. При этом Пикуль был хромым, у него одна нога была короче другой, и мы удивлялись, как хромого человека вообще взяли в армию.

Про эту операцию наш бригадный офицер-топограф, который работал вместе с нами, написал книгу. А меня, как объявили в бригаде, представили к награждению орденом Красного Знамени. Но по итогу, вместо Красного Знамени пришла Красная Звезда. Мы поддерживали отношения со своими товарищами, которые продолжали служить в разведроте, и они рассказывали, что Петляс буквально визжал, когда узнал, что меня представили к награждению орденом. Ну да ладно, бог с ним.

- Это была Ваша первая награда?

- Нет. Первой моей наградой была медаль “За отвагу”, ее я получил, когда проходил службу в разведроте. Ночью была проведена проверка дорог, и в пустыне была организована засада на мотоциклистов, которые перевозили информацию. Мы пытались поймать одного из них, но нам в руки попал лишь его мотоцикл. Ночь была темной, поэтому мотоциклиста нам найти так и не удалось. Лишь только начало светать, мы стали прочесывать местность, подсвечивая себе фонарями. Однако все было безрезультатно. Мы находились у края гор, где имелись огромные расщелины, шириной метров восемь и метровые проходы среди скал. Мы облазили все вокруг, но, видимо, мотоциклисту удалось скрыться в одном из таких проходов. Там же мы обнаружили замаскированный склад продуктов питания и вызвали афганскую армию. Поскольку одна из афганских рот находились неподалеку, на место она прибыла довольно быстро, и мы пошли своими группами. Наш первый взвод шел впереди, обследуя каньон, а афганцы поднялись на высоту позади нас и должны были сверху прикрывать наши спины. В результате, когда мы дошли до середины ущелья, по нам сверху ударили пулеметы и прочее стрелковое оружие. Попав под обстрел, мы стали метаться, словно зайцы. Спрятаться было негде. К тому же, в спину нам стали стрелять и афганские солдаты. Наш взвод был неполным, и мы вынуждены были разделиться: половина развернулась и стала отстреливаться от союзников, в то время как другая половина воевала с душманами. Лейтенант Имамбаев дал приказ: “Отходим!”, и вот таким образом, ведя бой в окружении, мы стали понемногу отходить. Прикрывать отход всей группы мы остались втроем: лейтенант Имамбаев, Салам Абумуслимов и я. Лейтенанта мы тоже попытались отправить в тыл, но тот стал возмущаться и отказывался сделать это. Тогда я его, мягко говоря, послал, сказав: “Ты еще должен родить сына и стать героем. А у меня ребенок уже есть”. В общем, под нашим напором лейтенант Имамбаев тоже отошел. При этом те, кто уходили, оставляли нам с Саламом все свои боеприпасы, и мы вдвоем остались держать оборону, отстреливаясь от душманов. В один из моментов у меня заклинило автомат и Саламу пришлось одному вести огонь во все стороны, пока я пытался выбить эту хренову гильзу из перекаленного ствола. Как только мне удалось это сделать, я перезарядил автомат и снова присоединился к Саламу. 

Еще когда мы отправляли лейтенанта Имамбаева в тыл, я объяснил ему, что нас может спасти в данной ситуации. Поэтому он, как только выбрался из-под огня, подбежал к машинам. Это были недавно полученные ротой БМП-2. Одну из машин загнали в арык, соорудив подобие моста, чтобы вторая БМП могла, по-быстрому переехав через этот “мост”, отправиться нам на помощь. При первой же возможности оператор из автоматической пушки стал крошить скалы с засевшими там душманами и тот обрыв, на котором сидели солдаты афганской армии. Это стало своего рода первым испытанием этого оружия в боевых условиях. Мы испытали облегчение, наблюдая, как в разные стороны летели камни и все те, кто за ними прятался. Бой длился достаточно долго. За это время к нам приехало подкрепление - по нашему вызову прибыл второй взвод, с которым вместе мы стали продвигаться вперед. По пути нам сначала попадались тела убитых “духов”, затем были обнаружены несколько схронов с продовольствием и мест, где до этого располагались силы душманов. Конечно, после вмешательства нашей бронетехники, значительная часть “духов” в спешке ушла дальше в горы. Нами был обнаружен автомобиль, неизвестно каким образом поднятый душманами на такую высоту. Эта “Тойота” стояла со снятыми колесами и использовалась “духами” в качестве генератора. Уходя, мы ее взорвали гранатами. Точно так же поступили и с обнаруженной самодельной турелью в виде простого колеса от арбы, надетого сверху на металлический прут, воткнутый в землю. На этом колесе было закреплено два “Калашникова” с барабанными магазинами от РПК на семьдесят два патрона, у которых оба спусковых крючка соединены палкой. Автоматы мы, разумеется, уничтожать не стали, а забрали с собой.

Дальше преследовать “духов” мы не стали, поскольку день шел к завершению и с наступлением темноты мы рисковали снова оказаться в ловушке и быть обстрелянными. По-быстрому спустившись с вершин, мы спокойно отошли на исходную позицию. Хотя ощущение, будто “духи” где-то рядом, не покидало никого из нас. Вероятно, наша стоявшая БМП сдерживала их от мысли снова напасть.

Бойцы 1 и 2 взвода разведроты. На переднем плане Салам Абумуслимов, погибший весной 1982 года

- С сарбозами, которые стали вам стрелять в спину, как-то разобрались впоследствии?

- Когда мы к ним пришли, их там уже не было, их оттуда увезли. Хотя настроение у всех было довольно “душевное” и всем хотелось с ними разобраться, нам не позволили этого сделать. Ну, а те, которые там полегли - туда им и дорога.

- Машина, которую загнали в арык, не пострадала?

- Мы ее потом вытащили оттуда. Сделали сцепку, и два БМП вытянули из арыка третью машину. Конечно, ее немного помяло, но она оставалась на ходу. Главное, башню не задело, и она по-прежнему вращалась, а остальное ерунда. Люки немного подправили, потому что они слегка прогнулись, только и всего.

- Свои награды Вы получили, находясь в Афганистане?

- Нет, обе награды догнали меня уже в Союзе. В Афганистане говорили, что вот-вот должно что-то прийти, но ничего не пришло. Да и в Союзе они пришли лишь в начале 1984 года. Я про них уже и не думал, лишь дома сказал, что представляли к наградам. Полагаю, кто-то уже думал, будто я про награды наврал. А когда они пришли одна за другой, я и сам этому удивился. Причем, первым пришел орден, а вслед за ним медаль.

- Где и как вручали награды?

- К тому времени я работал в линейном Управлении внутренних дел и вручение происходило в актовом зале Управления. Приехали из военкомата, собрали всех, кто был, вручили награду и сказали несколько слов, попросив по этому поводу сильно не пить. Когда пришла вторая награда, в торжественной обстановке ее не вручали, поэтому я просто получил ее в военкомате из рук нашего военкома. Однажды на День Победы я решил надеть свои награды, но услышал от других людей упрек в том, будто нацепил отцовские награды. То есть буквально слово в слово повторилась ситуация, которую описал в своем стихотворении “Ордена не продаются” ветеран афганской войны Юрий Слатов. Меня это здорово задело, поэтому с той поры я долго не носил своих наград. Меня даже жена ругала за это. На слет однополчан в 2015 году я их надевать тоже не хотел, но супруга убедила в том, что это необходимо, и отправился туда я при наградах.

- Дома знали, что Вы служите в Афганистане?

- Сначала не знали. Всем об этом стало известно, когда я угодил в госпиталь. Родные не могли ко мне приехать, поэтому вместо них в госпиталь приехали родственники, которые жили неподалеку в Самарканде.

- Когда Вы попали домой?

- Как нам и обещали, домой отправили нас всех, кто пришел в бригаду в одно время. Это произошло 26 апреля. Сначала нас отправили в Ашхабад, а оттуда мы перебрались в Ташкент, где сели на поезд, идущий в Оренбург. Ну, а из Оренбурга я отправился домой, где появился утром 1 мая 1982 года. 

Война в моей памяти сохранилась на всю жизнь. Даже сейчас, закрыв глаза, передо мной моментально встают все те события, я могу вспомнить все места, где я был, и с кем. Это была совершенно другая жизнь.