- Я родился 17 февраля 1961 года в Красноармейском районе города Волгограда, окончил среднюю школу, и 25 октября 1979 года был призван на службу в пограничные войска КГБ СССР.
- К службе себя готовили?
- Занимался легкой атлетикой, имел разряд по настольному теннису, увлекался футболом. В те времена было очень много спортивных секций, которые мы посещали с удовольствием и поэтому были физически развиты.
Служить я попал в Азербайджанскую ССР в Пришибский пограничный отряд на 14-ю пограничную заставу “Арисфера”. Там, на иранской границе, я прослужил вожатым службы собак до лета 1981-го года. В окружную школу служебного собаководства я не попал, получив первоначальную подготовку на учебном пункте непосредственно в отряде. Мы часто ловили нарушителей государственной границы, поэтому я был награжден знаком “Отличник погранвойск”. Но это были не те классические нарушители, которых показывали в фильмах, а обычная “бытовуха”, так называемые “перепасы”, которые вместе с пасущимся скотом переходили границу.
- Как поступали с задержанными нарушителями?
- Сначала нужно было ухитриться их поймать. Когда я впервые попал на границу, меня удивило, что на иранской территории, непосредственно у самой границы, вся земля поделена на сельскохозяйственные участки, а у нас еще до реальной границы, вернее, до контрольно-следовой полосы, еще километра три. В погранвойсках ходит много легенд о том, что нарушитель, перебравшись через систему инженерного заграждения, думал, что уже оказался на сопредельной территории, хотя на самом деле до линии границы ему еще топать и топать. При этом, между контрольно-следовой полосой и системой инженерного заграждения СК-100, срабатывавшей при замыкании, имелся рубеж прикрытия, который был заполнен проволокой МЗП. Если захочешь уйти за кордон, этот участок и днем-то пройти было невозможно. Нужно было перерезать множество проволочных нитей всех этих “спотыкачей”. Слава богу, у нас на участке заставы не было случаев прорыва государственной границы, потому что в то время сам факт прорыва означал для начальника заставы конец карьеры, сопровождающийся многочисленными разбирательствами. Хочу заметить, что в то время выражение “граница на замке” было не просто словами, и чтобы въехать в пограничную зону существовали специальные пропуска. А поймать “перепаса”, загнавшего свое стадо голов в тридцать пастись на советскую территорию, было непросто: во-первых, они были с собаками, во-вторых, у них были дозорные, которые следили за нашим приближением. Раза три я, в составе группы, участвовал в поимке таких пастухов-нарушителей. Напротив нашей заставы находилось два кишлака - Хашими и Регимлю, и как-то к нам на заставу приехал заместитель начальника 4-й комендатуры по разведке с заданием поймать какого-нибудь нарушителя, можно даже пастуха, из числа жителей кишлака Регимлю. Как же нам его поймать? Мы же не можем для этого зайти на территорию Ирана. Место, где находилась наша 14-я застава - предгорья Талышских гор, населенные не азербайджанцами, а талышами. Нас посадили в “шишигу” (автомобиль ГАЗ-66 – прим. ред.), разрешив снять сапоги и переобуться в кеды, тайно вывезли к границе, где мы, выпрыгнув из кузова, устроили засаду среди небольших сопок. Хоть мы и были все вооружены, получили от начальника разведки строгий приказ ни в коем случае не стрелять. Ждать пришлось недолго: появился иранский пастух, который со своим стадом стал постепенно углубляться на нашу территорию. Прозвучала команда “Вперед!” и мы рванули за этим пастухом. Бегали мы все хорошо, три километра в сапогах для погранца - это ерунда. А тут мы вообще были в легких кедах. Поймал пастуха сержант Синдикеев, правда тот успел огреть его своей тяжелой клюкой. У Синдикеева при себе был сигнальный пистолет СПШ и, несмотря на запрет стрельбы, он непроизвольно выстрелил из ракетницы. Пастух был одет в свитер из верблюжьей шерсти, толстой и вонючей. Осветительный заряд прошел по касательной и свитер на пастухе загорелся. Пока пастух пребывал в шоке, мы с мыслями, что Синдикеева за это посадят, набросились на пастуха и стали тушить огонь. В результате и огонь потушили и нарушителя границы скрутили. Трясущегося иранца привезли на заставу и стали оказывать ему все виды гостеприимства, напоив водой и дав успокоиться. Впоследствии его забрал с собой замкоменданта по разведке.
- Куда делось стадо этого пастуха?
- У нас перед заставой имелся большой загон, куда мы загоняли конфискованных животных: баранов и ишаков. Вот туда мы загнали и его стадо. Потом была погранпредставительская встреча наших отцов-командиров с иранцами, на которой пастух и все его стадо были возвращены на сопредельную территорию.
2 февраля 1979 года произошла исламская революция в Иране. Вождь Ирана Аятолла Рухолла Хомейни прибыл в международный аэропорт Тегерана “Нахрабат” и объявил, что шах Ирана Мохаммед Реза Пехлеви был свергнут и эмигрировал. Победила исламская революция и государство теперь называется Исламская Республика Иран. После этого события у нас участились случаи нарушения государственной границы. Иранцы не таясь заходили на нашу территорию, позволяя себя задержать, а потом объявляли, что они члены Трудовой партии Ирана. Огромное количество тех, кто был революционером и боролся с режимом шаха, решили найти спасение в Советском Союзе, который всегда поддерживал революционно-освободительные движения. Когда в 1985 году я был на практике в разведотделе Пришибского погранотряда, мне часто приходилось выезжать на заставы, где по-прежнему продолжали задерживать тех, кто бежал от репрессий исламского режима Ирана. Я с ними беседовал, правда представлялся не своим собственным именем, а другим. Подобные имена в виде оперативных псевдонимов давали нам, слушателям Высшей школы КГБ СССР, с первого курса. Первым таким именем у меня было Манучер, а второе имя было английским - Джеймс. Сразу скажу, что в те времена мы не знали, кто такой Джеймс Бонд, поэтому никаких аналогий это оперативное имя ни у кого не вызывало. К этим именам мы привыкали настолько сильно, что впоследствии в Афганистане, когда меня кто-то из местных спрашивал: “Как тебя зовут?”, я, чтобы не представляться офицером разведки, автоматически отвечал: “Манучер”. Однажды один из иранских перебежчиков сразу обратился ко мне: “Манучер, позвоните, пожалуйста, по этому телефону, сообщите обо мне Магомеду Гасановичу”. Мне стало понятно, что этот человек имеет связи с нашей разведкой. Я сразу доложил о нем начальнику разведки отряда и буквально через несколько часов из Баку за этим человеком приехали на белой “Волге” соответствующие товарищи, чтобы забрать перебежчика.
- Проводилась какая-нибудь фильтрация подобных перебежчиков?
- Как правило, их забирали представители территориальных отделов КГБ. Но наша пограничная разведка их наверняка тоже предварительно допрашивала. Те, с кем довелось мне пообщаться, были, как правило, представителями революционно-демократических партий и организаций Ирана, таких как “Федаин э-хальк” или “Туде”.
- Как отразилось на Вашей службе проведение Олимпиады в Москве?
- Как обычно, усилением охраны государственной границы. Но подобные усиления объявлялись довольно часто, при каждом созыве Пленума или Съезда КПСС. Мы несли службу по двенадцать часов каждый день. Хочу сказать, что во время усиления кормили нас очень хорошо, выдавая ночные пайки. Хотя застава - это не отряд, на заставе и без усилений всегда кормят хорошо.
В 1980 году началась ирано-иракская война из-за территориальных споров вокруг реки Шатт-эль-Араб. Как сейчас известно, американцы подтолкнули Саддама Хусейна на войну с Ираном, чтобы тот сверг аятоллу Хомейни. Последний был руководителем весьма радикальным и заявлял, что «Америка - это большой шайтан». Народ Ирана поддержал его, выкрикивая лозунги: “Борьба до победы! Да здравствует имам Хомейни!” В тот момент, когда исламская молодежь захватила американское посольство, встал вопрос о вторжении американцев в Иран. Ввиду этого, нашим правительством реально стал рассматриваться ввод советских войск в Иран. Дело в том, что в 1923 году между Советской Россией и Ираном был подписан договор, по которому мы имели право вводить войска в Иран, если создается угроза советской территории. Наши не знали, как вся эта ситуация обернется, и стали подтягивать войска к границе с Ираном. Самолеты Саддама Хусейна летали бомбить город Тебриз, который находился в ста восьмидесяти километрах от советской границы. Для современного бомбардировщика это даже не расстояние. Мы стали чаще производить доклады стоявшей позади нас части ПВО по паролю “воздух”. На заставах вдоль КСП у нас стояли столбики с нанесенной разметкой компаса, и пограничный наряд мог передать курс воздушной цели, ориентируясь этой разметкой. Наша ПВО, которая отвечала за охрану воздушных границ Советского Союза, была прекрасно осведомлена о действиях противоборствующих сторон. Лишь только узнав, что иракцы вылетели бомбить Тебриз, наши истребительные полки поднимали в воздух свои самолеты и те барражировали вдоль государственной границы.
Летом 1981 года к нам на заставу приехал начальник Политотдела Пришибского погранотряда с предложением поступать в пограничные или военные училища. Он спросил: “Есть желающие продолжить службу и попробовать сдать экзамены в училища?” Мне на тот момент до «дембеля» оставалось всего три месяца, но я все-таки решил дать согласие на поступление. Хотя, несмотря на хорошее образование, которая давала советская средняя школа, многое из школьной программы за два года службы уже подзабылось,
- Вам предоставлялось право выбора училища?
- Да, выбор был. Из представленных вариантов для поступления меня заинтересовала Высшая школа КГБ СССР имени Дзержинского. Будучи сыном рабочих, об этом учебном заведении я на тот момент практически ничего не знал. Отец у меня всю жизнь проработал на сталепроволочном заводе, а мама была почтальоном. К тому времени я уже являлся кандидатом в члены Коммунистической партии, поэтому решился на поступление в Высшую школу КГБ СССР. Прошло некоторое время и в начале июня нас повезли в город Ленинакан на турецкую границу, где в пограничном отряде собрали со всего Закавказского пограничного округа желающих поступать в военные и пограничные училища. В течение месяца с нами занимались преподаватели из местных школ, в задачу которых входило освежить в нашей памяти школьную программу, чтобы на экзаменах в училище мы могли ничем не уступать вчерашним школьникам. После окончания подготовки нас немногих, кто изъявил желание поступать в “Вышку”, отвезли в Ереван, там посадили в поезд “Ереван - Москва”, и в начале июля мы прибыли в Москву. На вокзале всех погрузили в машины и отвезли в Балашиху, где на окраине города находился один из крупнейших центров подготовки КГБ СССР, в котором нам предстояло сдавать четыре вступительных экзамена - русский язык и литературу, иностранный язык, историю и географию. Причем русский язык и литература сдавались одним экзаменом - сочинением, в качестве темы которого я выбрал трилогию Леонида Ильича Брежнева “Малая земля”, “Возрождение” и “Целина”. Эти произведения мы изучали еще в школе, поэтому я немного в них разбирался и знал, о чем писать. В результате за экзамены я получил три пятерки и четверку, что позволило, преодолев огромный конкурс в двадцать человек на место, поступить в Высшую школу КГБ СССР. Честно говоря, зная о конкурсе, я особо и не рассчитывал, что туда удастся поступить.
- Чем Вы руководствовались, выбирая для себя это учебное заведение?
- Да, скорее всего, романтикой. И это несмотря на то, что мне оставалось дослужить три месяца - и домой. Но мы были молодыми и смотрели фильмы, где сотрудники госбезопасности противостоят вражеским спецслужбам, например, “Мертвый сезон”. Хотя в то время любая информация, касавшаяся работы КГБ, была под семью печатями: “Ну, есть КГБ и есть, а что они делают - того нам знать не нужно”.
- При сдаче иностранного языка возникли какие-нибудь сложности?
- Я сдавал немецкий язык и меня спасло то, что при подготовке мы выучили так называемые “топики” - определенные темы, заучиваемые чуть ли не наизусть. Ну а в Высшей школе КГБ СССР мне предстояло выучить персидский язык. Правда, определение “персидский язык” не совсем верно, официально этот язык называется “фарси”. Вторым языком, который мы изучали, стал английский. Персидский язык мы учили пять лет - десять семестров языкового курса, а английский чуть поменьше - восемь семестров. Помню, на экзамене по английскому языку я вытянул билет, в котором была такая тема: “Мирная политика Центрального комитета Коммунистической партии Советского Союза”. И ты, хочешь того или нет, должен изложить на изучаемом языке вопрос, который тебе достался.
Сдавать экзамены я приехал кандидатом в члены партии, а в 1982 году уже стал членом КПСС. В партию меня принимал секретарь партийной организации Высшей школы КГБ СССР орденоносец Кузнечиков. После сдачи экзаменов была мандатная комиссия, в составе которой, кроме четырех человек одетых в “гражданку”, был незнакомый мне генерал армии. Я до этого и простого-то генерала всего один раз видел, а тут целый генерал армии! Как ему докладывать, что говорить? Но ничего, все прошло нормально.
- Кем оказался этот генерал армии?
- Это был Цинев, первый заместитель Председателя КГБ СССР.
Летом 1981 года на мандатной комиссии нам объявили, что мы приняты в Высшую школу КГБ СССР и с первого сентября приступили к занятиям. Все время между мандатной комиссией и началом занятий мы провели в Балашихе, а за неделю до начала занятий нас привезли в Москву на улицу Пельше, где и находилась Высшая школа КГБ СССР. Поскольку жилые корпуса там уже были, а учебные корпуса в тот момент еще только возводились, первые два года мы ездили на учебу в район станции метро “Белорусская”.
- Там изучали уже специальные дисциплины?
- Если взять диплом выпускника Высшей школы КГБ СССР образца 1986 года и закрыть рукой название учебного заведения, то особенных отличий в перечне дисциплин можно не заметить. Существовала “классика” предметов, которые в обязательном порядке изучались во всех ВУЗах Советского Союза - история КПСС, политэкономия, научный коммунизм и прочие подобные. То же самое изучали и мы у себя в «вышке». У нас один из слушателей на первом или втором курсе, уже не помню, получил “тройку” по истории КПСС и его до пятого курса “разбирали” на всех партсобраниях.
- На какой факультет Вы попали учиться?
- Я попал учиться на Девятый факультет, который официально готовил кадры для контрразведки, но имел восточную специфику. Сейчас его уже нет, но в то время это был уникальный факультет. Особенностью Девятого факультета было изучение множества различных языков. У нас было несколько групп редких африканских языков, таких, как лингала, фула, амхарский. Один из слушателей, ростом под два метра, изучавший амхарский язык, используемый в Эфиопии, в 1985 году, во время языковой практики, должен был познакомиться со студентами-эфиопами из Университета дружбы народов имени Патриса Лумумбы. Причем сделать это вне здания университета. Но когда он подошел к кому-то из негров и завел беседу на амхарском, тот, выпучив глаза, ткнул в него пальцем и сказал: “КГБ!” В то время африканские языки могли знать либо студенты института стран Азии и Африки при МГУ, либо те, кто обучался в учебных заведениях таких спецслужб как КГБ или ПГУ. У ПГУ была своя школа и часто бывало, что выпускники нашей Высшей школы КГБ СССР, отучившись пять лет, шли продолжать учебу в учебное заведение ПГУ, готовившее кадры для внешней разведки. Были на факультете и группы, изучавшие другие языки - от еврейских идиша и иврита до урду и пушту.
- Групп европейской направленности в обучении на Девятом факультете не было?
- Нет, там были только “восточники” - Африка и Ближний Восток. Хотя все мы, кроме “своего” языка, в обязательном порядке изучали и английский язык.
- А языки Дальнего Востока?
- Это был уже Второй факультет, где обучались китаисты и японисты.
Основная программа обучения у всех нас была общей, поскольку контрразведка и разведка работает по одним правилам, а вот специфика обучения у нас была разной. К примеру, достался мне язык фарси и у нас целый год была специализация, на которой мы изучали историю Ирана, его культуру и литературу. А потом сдавали экзамен: вытаскиваешь билет, а там задание прочесть “Рубаи” Омара Хайяма на языке оригинала. И ты должен прочесть это произведение так же, как в школе у доски рассказывал стихи Пушкина.
- Как Вы восприняли тот факт, что Вам предстоит учить язык фарси?
- С ужасом. Сначала мы не придали этому особого значения, но когда пошли в библиотеку получать учебники, то нам выдали книги с текстом, написанным арабской вязью, да еще справа налево. Сразу появилась мысль: “Что такое? Мне уже двадцать лет, а я буду сейчас изучать все это, как в первом классе?” И правда - изучение языка начали с алфавита, который называется «алефбе», а затем начали заучивать простые фразы: “Бобо об дот, бобо нон дот” - “Папа дал хлеб, папа дал воду”. В персидском языке все буквы арабские, за исключением четырех и у меня сложилось впечатление, что это арабы у персов заимствовали алфавит.
Вот так мы все пять лет, не пропуская ни одного занятия, изучали каждый “свой” язык. Изучение языка было несколько политизировано, даже в подаче информации. И если на занятии по английскому ты смог по-английски сказать, что “все больше и больше людей в мире приходят к пониманию того, что политика ЦК КПСС - политика мира”, то ты считался политически подкованным и «четверка» тебе точно обеспечена.
- Среди всего обилия изучаемых дисциплин находилось ли место таким, как огневая и физическая подготовки?
- Да, были и эти дисциплины. Мы бегали, прыгали, изучали боевое самбо. Первый год мы занимались на стадионе “Динамо”, а со второго курса, когда стали обучаться на улице Пельше, наше учебное заведение арендовало спортивную инфраструктуру Олимпийской деревни, находившейся через дорогу.
Про все дисциплины не буду говорить, но некоторые из них, например, спецпсихология, были очень интересными предметами. На втором курсе на занятиях по спецпсихологии нас учили обращать внимание на те вещи, которые, казалось, совершенно не заслуживают нашего внимания. Этот предмет нам преподавал кандидат наук, ученик академика Леонтьева, одного из ведущих психологов того времени. Кому-то повезло, и у них был другой преподаватель, с которым совершенно не было проблем, а этого я вспоминаю до сих пор, хоть и прошло сорок лет: “Что такое психика? Психика - это свойство высокоорганизованной материи, которая возникает на определенной стадии развития жизни и является активной формой отражения субъектом объективной реальности. Что такое характер? Это динамика психики”. Те небольшие психологические нюансы, которые он нам давал, были весьма интересными для использования в повседневной работе. Нас учили находить в человеке слабое место, чтобы в результате воздействия на это место создавать условия для вербовки.
- Кто преподавал Вам персидский язык?
- Язык фарси нам преподавала женщина, крупнейший специалист по персидской литературе. Именно она прививала нам вкус к Востоку, без которого впоследствии невозможно было работать. Когда ты проникнешься запахом, вкусом Востока, его менталитетом, тебе будет комфортно работать в любой из его стран, с представителями любой его национальности.
- Носители языка участвовали в Вашей подготовке?
- Да, участвовали. У нас преподавателем был один выходец из Ирана. А вообще, для погружения в языковую среду, нам часто показывали иранские фильмы. В восьмидесятых годах была большой редкостью возможность посмотреть документальный фильм об исламской революции, о ее лидере Аятолле Хомейни. У нас постоянно были свежие иранские газеты, которые доставляли нам раз в неделю. Языки фарси, дари и таджикский - это, по сути, языки одной персидской языковой группы. Я бы даже сказал, что это один и тот же язык.
- Язык пушту в эту группу входит?
- Нет, пушту - это, как правило, Афганистан и Пакистан. В Афганистане примерно 50% населения составляют пуштуны, а другая крупная этническая часть - это таджики. Но кроме таджиков там есть узбеки, хазарейцы, туркменские племена, белуджи. С представителем последних мне как-то довелось общаться. Интересные они ребята, хоть и ярые националисты, как и пуштуны - тоже выступают за национальную автономию. Если сравнивать их с народностями других государств, то более всего они похожи на курдов, с которыми активно борется Эрдоган. Вообще Афганистан - это лишь де-юре государство, а де-факто это огромная этническая масса, враждующая между собой. Например, узбеки терпеть не могут пуштунов, у них даже есть поговорка: “Жестокость узбека - улыбка пуштуна”. А хазарейцы - те вообще шииты. Хоть они и не такая уж большая этническая группа, но имели очень сильную помощь и деньгами, и оружием, которыми их снабжал Иран, заявляя: “А как мы не можем им помогать, ведь они - наши кровные братья”. Но поскольку большая часть народностей, населяющих Афганистан, исповедуют ислам суннитского толка, все они считают шиитов-хазарейцев людьми второго сорта. Вот уже почти тысячу триста лет шииты и сунниты спорят между собой, кто из них прав. И на исламском идеологическом фронте это два непримиримых направления.
- Кроме художественной литературы Ирана изучалась ли Вами религиозная литература?
- Да, мы изучали и Коран, и историю ислама.
- Как был обустроен быт слушателей Высшей школы КГБ СССР?
- Мы жили в комнатах, рассчитанных на двоих - троих. После занятий переодевались в “гражданку” и отправлялись по своим делам. Казарменного проживания у нас не было, у нас был свободный выход в город. Нам платили неплохую, по меркам начала 80-х, стипендию в размере девяноста пяти рублей. Правда, из нее ежемесячно высчитывали по четыре рубля за питание и проживание. Кормили нас отлично, в большой просторной столовой.
В 1985 году я получил свою первую благодарность от Председателя КГБ СССР Чебрикова за участие в работе Всемирного фестиваля молодежи и студентов. Мероприятие было интересным, на нем я впервые столкнулся с таким большим количеством иностранцев.
- Вас привлекали для работы на Фестивале в качестве оперативников?
- Нет, мы сидели в гостиницах, в которых разместились гости Фестиваля, обеспечивая охрану и порядок. Лично я, например, сидел на регистрации, фотографируя прибывающих на “Полароид” и сразу же изготавливая для них бейджики. Фотографий делали по две штуки, одна из которых шла на бейджик, а второе фото мы тайком сохраняли себе. Были случаи, когда гость интересовался, куда девалась вторая фотография, и нам приходилось выкручиваться, объясняя ему, что она нужна для учета прибывающих. Вечерами мы ходили на так называемые “культурные мероприятия” иностранных студентов, следили, чтобы они там ничего не натворили. Мы были одеты в некое подобие униформы, выдаваемой устроителями Фестиваля всем задействованным в обеспечении работы мероприятия, и выделялись на фоне этой пестрой толпы. Как и все, мы носили бейджики, на которых были большие буквы “ОП”, что означало “охрана порядка”. Руководил нашей группы кадровый сотрудник КГБ СССР. Однажды он подошел ко мне в гостинице “Спорт” и попросил сделать несколько бейджиков-пропусков для группы товарищей. Я поинтересовался, кто это такие, а мне ответили: “Это коммунисты Южно-Африканской республики, борцы с апартеидом. Они прибыли в Москву нелегальными путями, через Европу”. Честно скажу, выглядели эти “товарищи” довольно-таки жутко.
- Были случаи отчисления из Высшей школы КГБ СССР и по какой причине?
- Были единичные случаи, когда отчисляли за злоупотребление алкоголем. Были отчисления по неуспеваемости, в основном это связано с языком. Особенно с этим были проблемы на Втором факультете, у тех, кто изучал китайский язык. Мало того, что китайский сам по себе сложный для изучения язык, так чтобы его правильно воспринимать, нужен хороший слух. Ведь в китайском одна и та же фраза, сказанная с разной интонацией, означает разные слова. Поэтому были те, кому китайский язык категорически не давался, как бы они не старались его заучивать.
- Было ли заочное обучение в Высшей школе КГБ СССР?
- Да, там было и заочное обучение, правда, туда принимались уже действующие сотрудники КГБ СССР. Ввиду того, что наше учебное заведение - единственное на весь Советский Союз, в то время в подразделениях КГБ было мало сотрудников, кто заканчивал “вышку”. В основном были те, кто закончил Минскую школу, Ленинградскую, или Курсы усовершенствования.
- В первой половине 80-х годов произошла череда смертей руководителей Советского государства. Вас привлекали к участию в траурных мероприятиях?
- К 1982 году, когда умер Леонид Ильич Брежнев, мы уже являлись слушателями Высшей школы КГБ СССР и имели соответствующие “корочки”. Поэтому нас привлекло Девятое Главное управление КГБ СССР, которое занималось охраной членов Политбюро и было головным подразделением по проведению похорон высших должностных лиц государства. Волею судеб мне довелось участвовать в трех кремлевских похоронах в период с 1982 по 1986 годы, в том числе Арвида Яновича Пельше.
- Какую роль Вы выполняли во время похорон?
- Нас привлекли по принципу “лишнее не помешает”. Ведь там были не просто похороны, а прощание народа: с одной стороны везли на лафете гроб, который сопровождали родственники и члены Политбюро, а с другой стороны двигались простые советские трудящиеся с плакатами, которые пришли проститься с усопшим. И мы, слушатели “вышки”, совместно с сотрудниками “девятки” стояли в “гражданском” в оцеплении, на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Были и те, кто находился в толпе среди трудящихся, высматривая, чтобы никто не пронес на эти похороны оружие и не совершил покушения на членов Политбюро. Нас сначала расставляли по “коробочкам”, а затем все свободные места вокруг заполняли трудящиеся. На одних из похорон, когда нас уже расставили по местам, подошел с плакатом рабочий завода “ЗиЛ” и поинтересовался: “А вы, ребята, с какого завода?” Не зная, что ему ответить, я лишь сказал: “Мы с нормального завода”.
7 ноября 1983 года я участвовал в параде на Красной площади, находясь справа от мавзолея среди генералитета и высших чиновников. Разумеется, вся площадь и прилегающая к ней территория проверялась - ГУМ проходили с собаками до самого подвала на предмет обнаружения закладки мин, все проверенные помещения опечатывались. Уязвимым местом парада были коробки идущих по площади трудящихся. Был один случай, когда хоронили Андропова. Кто-то из трудящихся пронес фотоаппарат и хотел сфотографировать похороны, что было категорически запрещено. Это сразу же заметили наши ребята и отобрали у него фотоаппарат. За проявленную бдительность этим слушателям была объявлена благодарность.
Во время похорон Устинова я дежурил в Историческом музее, где были установлены раскладушки. На улице было очень холодно, минус восемнадцать, а офицеров в легких хромовых сапогах выгнали на площадь задолго до начала мероприятия. Они стояли час, два, а затем начали замерзать. И пока не начался официоз, их в Исторический музей отправляли, чтобы они, сидя на раскладушках, могли хоть немного отогреться и попить горячего чаю. Несколько человек из них даже получили легкие обморожения, но, проявив стойкость, продолжали нести службу.
После четвертого курса нас отправили на практику. Распределение на практику происходило просто - тебе говорили: “Отправляешься туда-то”, и ты ехал, куда приказывала Родина. Я провел в качестве стажера сорок пять суток в разведке Пришибского погранотряда, а затем отправился обратно, заканчивать учебу на последнем курсе.
В 1986 году я закончил учебу в Высшей школе КГБ СССР и был одним из немногих выпускников Девятого факультета, кто был в зеленой фуражке, потому что по распределению попал в разведку Краснознаменного Среднеазиатского пограничного округа.
- На выпуске все выпускники были в мундирах тех войск, в которых им предстояло проходить дальнейшую службу?
- Подавляющее большинство было с погонами василькового цвета, а я был с зелеными. Разницы в этом никто не видел, ведь мы относились к одной “конторе” - Комитету государственной безопасности. На вручение погон пригласили легендарного пограничника Карацупу. Он, хоть и был уже в годах, но оставался довольно-таки энергичным человеком. Я стоял во второй шеренге и когда Карацупа увидел мою зеленую фуражку, он проявил инициативу и сказал сопровождавшим его офицерам “вышки”: “Дайте мне погоны, я вручу их этому лейтенанту-пограничнику”.
- Что у Вас записано в дипломе?
- В официальном дипломе у меня записано, что я являюсь “референтом по странам Востока” по специализации “Международные отношения”, со знанием языка фарси.
После вручения лейтенантских погон нам дали месяц отпуска и выдали предписание 30 августа 1986 года прибыть в Ашхабад, в Управление Краснознаменного Среднеазиатского пограничного округа. При выпуске из “вышки”, кроме отпускного и предписания, нам выдали первую зарплату, состоявшую из голого лейтенантского оклада и звания. По тем временам эти двести сорок рублей были хорошими деньгами.
Когда я, одетый в китель и с чемоданом в руках, сошел с трапа самолета в Ашхабаде, меня встретил поток горячего воздуха и через пять минут я изошел потом.
- Вы прибыли в Управление КСАПО один?
- Нет, нас там много было. Причем не только из “вышки”, но и из других пограничных учебных заведений. Из “вышки” нас было двое, и мы отличались от других офицеров лишь тем, что на кителях у нас были академические ромбики белого цвета с красной звездой, а не синие, как у всех. Это сразу придавало нам статусности: в то время увидеть у простого лейтенанта такой ромбик было просто невозможно. Когда я приехал в Пяндж, мне по поводу моего ромбика ревностно заметили: “Я, заместитель командира отряда, и то не заканчивал Академии. А тут приехал молодой лейтенант с академическим значком”.;
В Ашхабаде нас принимал заместитель начальника разведотдела Краснознаменного Среднеазиатского пограничного округа. Он тоже обратил внимание на наши ромбики: “Высшая школа КГБ? Язык фарси? Это Афганистан, ребята. Не думайте, что вам удастся отсидеться в тылу, тем более со знанием языка”. Кстати, узнав о перспективе отправки в Афганистан, некоторые из новоиспеченных офицеров прямо в Управлении написали рапорты на увольнение.
- Разве там были варианты, кроме Афганистана?
- В Туркмении был участок границы с Ираном.
После распределения мне выдали предписание прибыть в разведотдел 48-го Пянджского пограничного отряда и уже на следующий день, получив по воинским требованиям билеты, я на поезде отправился в Душанбе. От столицы Таджикской ССР до города Пяндж, расположенного в двухстах километрах на афганской границе, пришлось добираться на автобусе. На КПП отряда я доложил о своем прибытии, и прибежавший из разведотдела такой же, как и я, молодой лейтенант повел меня на территорию части. Разведотдел Пянджского отряда в тот момент возглавлял полковник Суворов. Он сразу поинтересовался: “Какой язык?” - “Фарси, дари” - “Афганские, значит” - “Могу и с афганцами общаться, язык ведь по сути один”.
На тот момент мало кто в стране знал, что пограничные войска КГБ СССР не только находятся на территории сопредельного государства, но и участвуют там в боевых действиях. Причем находятся в довольно-таки значительных количествах: зона ответственности пограничных войск в Афганистане была сто пятьдесят километров в глубину территории на всем протяжении советско-афганской границы, и в этой зоне ответственности располагалось огромное количество пограничных подразделений. За все девять лет афганской войны ни одного своего погибшего пограничники на территории Афганистана не оставили и среди пограничников не нашлось ни одного предателя, перебежавшего на сторону душманов. А вот в 40-й армии картина была иной: контрразведке и нам, в качестве ориентировок для розыска, постоянно присылали фотографии тех, кто сбежал к “духам”, и подобных фотографий у нас было около сотни. Честно говоря, процентов девяносто из перебежчиков составляли представители среднеазиатских республик.
- На какую должность Вас назначили в Пянджском пограничном отряде?
- Офицер разведки. Я, лейтенант, подчинялся начальнику разведки отряда, а тот, в свою очередь, начальнику пограничного отряда. Офицеры разведотдела находились в каждой из крупных мотоманевренных групп отряда, действовавших на территории Афганистана.
- Долго пришлось осваиваться в отряде?
- Не успел я разместиться в какой-то общаге, в комнате на четверых, как мне сказали: “Иди на склад арттехвооружения, получай автомат. Завтра полетишь” - “Куда?” - “Как куда? В Афганистан”.
Первая моя командировка была на “точку” в Имам-Сахиб провинции Кундуз, где пограничным разведчиком был Мустафин. Он не знал языка, но поскольку в разведке без знания языка мало толку, я был направлен ему в помощь. Хотя и без языка иногда обходились, брав в качестве переводчиков или кого-нибудь из солдат-срочников или кого-то из гражданских специалистов. Но обстоятельства требовали постоянного общения с местными жителями и наличие офицера разведки, знающего языки, было огромным плюсом. Офицеров-таджиков, привлекаемых в качестве переводчиков, было очень мало, я бы сказал, что это были единичные случаи.
- По прибытию в Афганистан Вы сменили находящегося там офицера разведки отряда?
- Нет, мы с ним вдвоем несли службу. Офицеры разведки не всегда по одному находились на “точках”, иногда, если того требовала обстановка, мы работали по двое. А когда кто-то из нас уезжал в отпуск, вся работа продолжительностью сорок пять суток возлагалась на оставшегося офицера разведки.
- По какой причине Вас перебрасывали на другие “точки”?
- Это все происходило по указанию начальника разведки. Если где-то складывалась какая-то ситуация или готовилось проведение операции, то могли взять офицера разведки с одной из мотоманевренных групп и перебросить на нужное направление. Иногда меня отзывали в Пяндж и там придавали ДШМГ, с которыми мы летали на поиски схронов, по которым я ранее добыл оперативную информацию. А иногда не нужно было появляться в Пяндже, и я просто сидел на “точке”, дожидаясь вертолета с “дэша”.
После Имам-Сахиба последовали и другие командировки: Дашти-Арчи, Нанабад, Шахраван, Артходжа - везде, где находились пограничники Пянджского погранотряда. Были и отдельно расположенные “точки”, стоявшие на удалении от ММГ, например, в Ходжагаре стояла “точка” от ММГ “Артходжа”, в Шахраване тоже была выносная “точка” на перекрестке Шахраван - Чарох, где пересекались дороги, идущие из провинции Кундуз в провинцию Тахор. Эта “точка”, размещенная на перекрестке, позволяла полностью контролировать движение по обеим дорогам. Она была довольно компактной, располагалась неподалеку от границы и прикрывала небольшой мост из железобетонной плиты, переброшенной через арык. По этому мосту свободно проходили БТР и БМП, поэтому мы иногда тоже им пользовались, когда ходили в рейды на Кальбат. В том районе у “духов” был своего рода укрепрайон с окопами и укрытиями. Место у кишлака было узким, поэтому, когда наша первая БМП, миновав мост, подошла к кишлаку, по ней тут же открыли огонь. На тот момент у нас только появились БМП-2, вооруженные скорострельной авиационной пушкой. Стрелок этой БМП стал вести ответный огонь и в один момент стрельба нашей БМП внезапно прекратилась. Мы стали всматриваться: “Вроде не подбили”, но потом оказалось, что из-за длинных очередей и несовершенной системы вентиляции, внутри образовалось скопление пороховых газов и боец, надышавшись ими, просто потерял сознание.
Обстрел - это вещь, конечно, стрессовая и совершенно отличается от того, что показывают в художественных фильмах. Я помню свой первый случай осенью 1986 года, когда попал под обстрел в районе Имам-Сахиба. Мы шли из Дашти-Арчи на Имам-Сахиб и где-то на середине пути по нам открыли огонь. Я слышал свист пролетавших рядом со мной пуль и невольно поймал себя на мысли: “А как же наши солдаты в Великую отечественную ходили в атаку на пулеметы?” Мы открыли ответный огонь и вскоре этот бой закончился. Нападения на пограничников были, как правило, скоротечными: напали - отбились. Но бывали и более серьезные бои, когда приходилось воевать значительными силами. Например, когда мы гоняли Латифа, то взяли с собой дополнительно около двухсот человек ХАДовцев. Это были не оперативники службы госбезопасности Афганистана, а своего рода рота усиления. От них я, кстати, научился местной ненормативной лексике, которой нас не обучали в Высшей школе КГБ СССР, а также различным сленговым выражениям. Например, такому выражению как “мордегов”, что означало “мертвая корова”. Для русского человека это вполне себе обычное выражение, но для афганца это было ужасным оскорблением. ХАДовцев местное население недолюбливало. Старейшины, которые к нам приходили, жаловались на них: “Шурави сархочи (советские пограничники) придут - не грабят никого, помогают всем. А афганские солдаты нас бьют и грабят”. Наши пограничники действительно оказывали различную помощь афганцам: при каждой “точке” имелся свой врач или санинструктор, к которым афганцы приводили на осмотр и лечение своих детей. В Шахраване, например, мы вылечили десятилетнюю девочку, у которой было загноение ноги. Кстати, любопытный момент: у афганцев нет дня рождения, только год, без месяца и даты. Ну, а пока медики оказывали помощь, я работал с их родителями, добывая необходимую информацию.
- Что входило в Ваши обязанности как офицера разведки?
- Добывание информации, использование полученной информации. Я летал с авиацией бомбить цели, с руководителем оперативной группы генерал-майором Берсеневым семь раз вылетал на десантирование ДШМГ по реализации полученной мной оперативной информации о наличии схронов, где хранились автоматы и мины. Один раз даже на “стингер” вылетали, но взять его не удалось, хотя информация о нем была достоверной.
- Почему тогда не удалось его захватить?
- В 1987 году в Дашти-Арчи ко мне пришел начальник местного отдела ХАДа Хан Мухаммад и сказал: “Рафик Манучер, у меня есть информация, где находится “стингер””. Я знал, что афганцы готовы любую информацию придумать, чтобы получить от “шурави” бакшиш, поэтому отнесся к его словам с осторожностью, поинтересовавшись, насколько эта информация достоверна. Тогда Хан Мухаммад привел человека, у которого душманы убили брата и он, желая отомстить, сообщил, что в Имам-Сахибском улусвольстве в одном из домов спрятан “стингер” и он готов показать это место. Я поинтересовался: “Ты полетишь с нами?” - “Полечу”. Я доложил о полученной информации наверх, генерал-майору Берсеневу, а Хану Мухаммаду сказал, что он тоже полетит с нами, да еще возьмет с собой кого-нибудь из своих бойцов. Было принято решение в этой операции задействовать шесть или семь вертолетов и ДШМГ Пянджского отряда. В назначенный день вертолеты с бойцами десантно-штурмовой группы прилетели к нам на “точку”, мы с ХАДовцами в них загрузились, взяли с собой информатора, и полетели. В каждом вертолете было человек по двенадцать. Я поинтересовался у Берсенева, почему так мало, на что он ответил: “Это для того, чтобы, если машину собьют, было меньше жертв”. Когда вертолет подлетал к месту высадки десанта и зависал над ней, из машины первым выпрыгивал пулеметчик и начинал “косить” во все стороны, прикрывая высадку остальных десантников. Но пока высаживалась одна группа, пока другая, пока ДШМГ блокировала все опасные участки и подходы, время ушло. К сожалению, такое количество приближающихся вертолетов невозможно было не заметить и душманы успели убрать из схрона свой “стингер”.
- Что еще изымалось в схронах?
- Много чего. Из семи десантирований, в которых я принимал участие, шесть оказались результативными. Нами изымались горные пушки, мины, стрелковое оружие.
- Реализация разведданных производилась только силами ДШМГ? Армейские подразделения к этому не привлекались?
- Нет. У нас было достаточно собственных сил и средств для проведения реализаций разведданных.
- Какова была продолжительность Ваших командировок в Афганистан?
- Это зависело от длительности проводимой операции. Могли месяц - полтора там пробыть, затем возвращались в Союз на недельку - другую, и снова отправлялись в Афганистан. Через каждые два месяца у нас была пересменка среди разведчиков. Когда мы находились в Афганистане, нам полагалось, кроме оклада, часть денежного содержания выплачивать чеками Внешпосылторга. Выплаты эти осуществлялись на основании командировочных удостоверений, выписываемых штабом отряда. Когда ты садился в вертолет на аэродроме, там всегда находился на КПП пограничник, который ставил на командировочном удостоверении отметку “вылетел”, а по возвращении, соответственно, отметку “прибыл”.
- Аэродром был военным или пограничным?
- Пограничным. Он располагался там же, в Пяндже и на нем базировалась техника знаменитого 23-го полка пограничной авиации. Сам полк находился в Душанбе, а его вертолетные звенья стояли во всех отрядах округа. Во время проведения какой-нибудь операции, из Душанбе прибывали дополнительные авиационные силы.
А потом, по возвращении, ты бежал в отдел кадров, где тебе насчитывали, сколько чеков ты заработал за время пребывания в командировке. В 1986 году за полный месяц пребывания в Афганистане офицерам Пянджского отряда полагалось к выплате двести сорок чеков. В последующие годы эта сумма немного увеличилась и стала составлять двести пятьдесят чеков. В подразделениях 40-й армии, находящихся на территории Афганистана, выплачивались чеки с красной полосой, имевшие хождения лишь в магазинах местного Военторга. А нам платили обычные чеки Внешпосылторга, которые принимались в любом магазине “Березка”. Чеки нам выдавали на руки только когда мы уезжали в отпуск, исходя из того, сколько было их заработано на тот момент. Тратить свои чеки в Афганистане нам было негде, Военторга у нас там не было. Мы завидовали бойцам 201-й Кундузской дивизии, ведь те могли у себя в магазине купить в жару холодную бутылочку “Пепси” или сигареты. А мы табачное довольствие получали из Союза, его нам доставляли вертолетом. Да и качеством эти сигареты не отличались - “Охотничьи”, седьмого класса, в народе именуемые “Смерть на болоте”. Других сигарет у нас не было, и в дуканах мы ничего не могли себе приобрести, ведь у нас не было местных афгани. Правда, начальник местного ХАДа, приезжая в гости, всегда угощал нас американскими сигаретами, у которых был всего один недостаток - они быстро сгорали, их хватало лишь на четыре затяжки.
Когда я приезжал в отпуск в Волгоград, я не знал, где в городе можно потратить заработанные чеки, да и времени заниматься этим у меня не было. Лишь когда закончилась война в Афганистане, я отправился в Москву и зашел в магазин “Березка”. Купил там жене в подарок французские духи “Мадам Роше”. А вот популярный на тот момент магнитофон “Панасоник” стоил восемьсот чеков. Выходило, чтобы я смог заработать на этот магнитофон, мне пришлось бы почти полгода воевать, ежедневно рискуя при этом жизнью.
Безденежье, конечно, угнетало, поэтому употреблять в пищу нам приходилось исключительно то, что привозили из Союза - консервы, картошку в жестяных пятилитровых банках, плавающую в рассоле, такую же свеклу и консервированные зеленые помидоры. Из-за изнуряющей жары консервов в нашем рационе было очень много. Мы не голодали, но нам хотелось жареной картошки, холодной газировки и свежего мяса вместо тушенки. Последнюю нам привозили в деревянных ящиках, и каждая из банок была покрыта толстым слоем солидола. Вся доставка из Союза у нас осуществлялась исключительно вертолетами. Эти машины были для погранцов основным средством доставки, вывоза и передвижения на значительные расстояния. Честь и хвала этим ребятам - летчикам и вертолетчикам пограничных войск. Это действительно настоящие герои! Мне с ними довелось летать на бомбардировку кишлака Ишантоп Имам-Сахибского улусвольства провинции Кундуз, где находилась штаб-квартира Исламской партии Афганистана. В 1986 - 87 годы в тех краях велись активные боевые действия против сторонников Исламской партии, мы гоняли их лидера Латифа. У него еще был брат Рауф, и эти два бандита держали в страхе весь Имам-Сахиб и окрестности.
- Это были полевые командиры небольшого ранга?
- Да, это были местечковые бандюки, но они своей ячейкой входили в Исламскую партию Афганистана - самую крупную и самую агрессивную партию оппозиции, возглавляемую Гульбеддином Хекматияром - уроженцем Имам-Сахибского улусвольства провинции Кундуз. Хоть он и являлся пуштуном, но он был переселенным пуштуном. Дело в том, что север Афганистана - не исконные пуштунские земли. Во времена Захир-шаха их переселяли, чтобы усилить влияние шаха на севере страны. Все шахи Афганистана были пуштунами и стремились равномерно распределить племена пуштунов по территории страны, чтобы гасить возникающие националистические разногласия. Второй по численности оппозиционной группировкой в Афганистане была ИОА - Исламское общество Афганистана, возглавляемое таджиком Рабани. И Хекматияр и Рабани - выпускники кабульского университета, которые при шахе, стороннике светского пути развития Афганистана, сидели в тюрьме за исламскую революционную деятельность. Кроме этих крупных группировок было и много мелких - Харакята ислами, террористическая группировка Хакани, Исламское движение Афганистана и другие.
- Эти мелкие группировки были составной частью больших партий?
- Нет, они существовали отдельно от них и вели собственную борьбу. Но, к примеру, пуштунские группировки, действовавшие на севере Афганистана большей частью замыкались на ИПА Гульбеддина Хекматияра, а таджики - на ИОА Рабани. Несмотря на это, русские для них были единым врагом. Когда “шурави” вышли из Афганистана и президентом страны стал Бурхануддин Рабани, который был таджиком, в стране снова начались, мягко говоря, разногласия по национальному вопросу, к которым присоединились появившиеся к тому времени талибы.
Саурская, или апрельская, революция в Афганистане - сама по себе была довольно специфической. Все советские офицеры, начиная от меня, молодого лейтенанта, и заканчивая большими политическими советниками, прекрасно понимали, что построение социализма в средневековом обществе невозможно. И об этом открыто говорили, когда собирались вместе. Первое, что меня поразило в Афганистане - это паранджа. Еще месяц назад я был в Москве, гулял по Красной площади, и вдруг попал в средневековье - женщины, укутанные с ног до головы, бородатые старики, сидящие у дукана, глинобитные домишки.
Все афганские группировки имели хорошую финансовую помощь со стороны США, что позволяло им иметь довольно-таки современные виды оружия и связи. Например, в 1986 году мы захватывали у душманов портативные радиостанции “Моторолла”, позволяющие сканировать радиочастоты. Конечно, наша Р-137, которую нужно было таскать за спиной, этой радиостанции и в подметки не годилась. Среди изъятых у душманов фотографий все поголовно были цветными, сделанными при помощи камер “Полароид”, что тоже было редкостью на тот момент. Вот такие небольшие штрихи позволяли делать вывод о хорошем снабжении нашего противника.
- Душманы делали попытки выйти на нашей частоте чтобы пообщаться?
- Теоретически они могли это сделать, но конкретно на моей “точке” таких случаев не было. Да и мало кто из афганцев знал русский язык. Конечно, были те, кто обучался в Советском Союзе, но таких было немного.
Разведчики Пянджского пограничного отряда были “приписаны” к мотоманевренным группам отряда, и нам часто приходилось общаться с представителями местной афганской власти. Как правило, это были более-менее грамотные сотрудники ХАД - органа государственной безопасности Афганистана. Некоторые из них являлись воспитанниками Ташкентской школы КГБ СССР, а остальную массу сотрудников этой спецслужбы составляли малообразованные люди, далекие от понятия “социализм”. На Шахраванском перекрестке у нас была “точка”, куда приехал из округа представитель политотдела заниматься спецпропагандой. У нас была небольшая БРДМ, на которой были установлены огромные трубы “матюгальника” и через эти громкоговорители для афганцев поначалу транслировали какие-то песни, музыку, а затем начиналась пропаганда: Наджибулла, политика, НДПА, “Хальк”, “Парчам”. Афганцы долго не выдерживали этой агитации и начинали требовать, чтобы снова включили музыку.
- Эта агитмашина была вашей?
- Ее перебросили в Афганистан из округа, и она была закреплена за нашей “точкой”. Правда, она постоянно находилась в разъездах: закончив вещание на нашем участке, тут же отправлялась проводить агитацию на участке какой-нибудь соседней “точки”.
В 1987 году в Шахраван снова приехал представитель политотдела: “Мы привезли партию гуманитарного груза, нужно поехать в кишлак, отвезти афганцам”. Обычно этим грузом была разная утварь, необходимая в хозяйстве: алюминиевые ведра, галоши. Последние, кстати, были весьма ходовым товаром, все дуканы после нашего визита были заполнены этой резиновой обувью. На этот раз, кроме гуманитарной помощи, в кишлак отправился ГАЗ-66, кузов которого был заполнен тысячей экземпляров книги В.И. Ленина “Государство и революция”. Причем мало того, что эти книги были изданы на афганском, так еще и полиграфия у них была на высоте. Представитель политотдела предложил: «Давайте поедем в кишлак, проведем там митинг, раздадим «гуманитарку» и книги». Какое там “Государство и революция” в кишлаке, где грамотных практически и нет! Но самое смешное, что мы туда все-таки поехали. С бронегруппой, с прикрытием. Жители кишлака поначалу испугались, когда мы туда вошли. Переводчика с собой представитель политотдела не привез, и пришлось мне переводить все эти лозунги “За Родину! За саурскую революцию! Землю - крестьянам!” Я смотрел на лица афганцев и видел, что те ни черта не понимают, и их мучает лишь один вопрос: “Когда раздавать начнут”. Закончилась агитация и толпа жителей кишлака рванула к машинам получать ведра и галоши. Но кроме них им пришлось получать и труды Владимира Ильича. У представителя политотдела был при себе фотоаппарат, которым он делал снимки недоумевающих афганцев, держащих в руках книги вождя мирового пролетариата. Он постоянно давал указание раздающим: “Дай, дай им еще книг!” Я намекаю представителю политотдела, что дехкане все поголовно неграмотные и читать эту книгу не станут, но тот не стал меня слушать: “У них в кишлаке есть мулла, он наверняка грамотный. Вот и пусть он почитает неграмотным крестьянам эту книгу”. Ага, будет он читать, как же! Я потом поинтересовался у одного дехканина: “Ты же безграмотный, зачем тебе эти десять ленинских брошюр”, а он ответил: “Эта бумага горит хорошо, буду ей печь разжигать”. Но товарищ из политотдела, видя, каким спросом пользуются труды Ленина, радовался, и, доложив в Союз о том, что политотделом округа в боевых условиях проведено спецмероприятие по распространению агитационной литературы среди афганского населения, наверняка получил за это медаль. Это мы, находясь в постоянных боевых условиях, не думали о наградах, а политотдел себя наградами не обделял.
Спустя некоторое время с той же целью к нам приехал другой представитель политотдела. Но еще под Шахраваном, на подъезде к кишлаку, нас обстреляли из гранатомета. Пришлось вступить в бой. От страха специалист по спецпропаганде забыл, зачем он ехал в этот кишлак. Нам помогла отбиться прибывшая бронегруппа нашей ММГ, состоявшая из БТРов и БМП-2, которая своими скорострельными пушками и установленными на броне автоматическими гранатометами, быстро успокоила душманов. Никакого резона ехать в этот кишлак уже не было и нам пришлось немного изменить свой маршрут.
- Кроме бронетехники в составе ММГ была артиллерия?
- Да, нам придавался минометный взвод с четырьмя 120-мм минометами, а на Шахраване даже была реактивная установка БМ-21 “Град”.
- Минометы стояли на заранее подготовленных позициях?
- Нет, они находились на “точке”, мы их иногда брали с собой на операции. Не часто, конечно, но брали. И минометы, и “Грады” были приданными силами, ими командовали офицеры, которые заканчивали не пограничные, а профильные армейские училища. Помню, у нас артиллеристом, который стрелял из “Града”, был Шамиль, выпускник военно-артиллерийского училища. А бойцы при орудиях были нашими, пограничниками.
Восьмого марта 1987 года, ближе к вечеру, полевой командир Мирзо Насери, пуштун по национальности, выпустил по Пянджу то ли шесть, то ли восемь ракет. Правда, практически все они перелетели через территорию отряда. Пянджский погранотряд находился очень близко к границе и из его окон был виден Афганистан. На территории отряда стояли пятиэтажные дома ДОСов, в которых проживали семьи и дети офицеров и прапорщиков отряда. Когда наступала ночь и все погружалось во тьму, весь отряд, освещаемый фонарями, был как на ладони и представлял из себя отличную мишень.
- Погибшие при обстреле были?
- Насери производил обстрел с берега, в непосредственной близости к отряду, и его ракеты просто перелетели через территорию. Насколько я помню, погиб лишь старый дед, который в этот вечер чем-то занимался в поле. Но сам по себе факт обстрела был неприятным событием, отряд был поднят по тревоге. Представляете, все празднуют Международный женский день, а тут звучит боевая тревога. Кто-то когда-то додумался поднимать по тревоге Пянджский отряд не ревущей сиреной, а многократно усиленной песней “Вставай, страна огромная!”, раздававшейся из огромных динамиков, установленных по всей территории отряда. Ко мне однажды в гости приехала теща и, увидев выбегающих отовсюду и бегущих на построение вооруженных солдат и офицеров, сопровождаемых этой песней, не на шутку испугалась: “Война, что ли?”
- Песню включали только при реальных боевых тревогах?
- Нет, при любых тревогах - и учебных, и боевых. Звучащая песня была сигналом всем о необходимости прибыть по своим местам либо на плац. В отряде была масса народу и, чтобы не отправлять посыльных по ДОСам и не обзванивать каждого офицера, пользовались этой песней как оповещением.
- Всегда включали одну и ту же песню?
- По крайней мере, при мне использовалась только “Вставай, страна огромная!”
О факте обстрела отряда было доложено в Москву. На следующее утро, девятого марта, по указанию Командующего пограничными войсками Матросова, на территорию Афганистана отправились “дэша” Пянджского, Московского и Термезского погранотрядов. Собралась довольно внушительная группировка, которая приступила к жесткому наведению порядка в зонах своей ответственности. Той же весной 1987 года в Пянджский отряд прилетал Председатель КГБ СССР Виктор Михайлович Чебриков для награждения Маркова Бориса Ивановича, начальника пянджской “дэша”, который, разобравшись что произошло и не дожидаясь разрешения из округа, самостоятельно дал команду минометчикам открыть огонь по сопредельной территории. Поскольку вести огонь с территории СССР по соседнему государству строжайше запрещалось, после открытия ответного огня сразу встал вопрос: “Что Маркову за это будет? Осудят или нет?” Я при этом не присутствовал, но ходила легенда, что, когда приехал Чебриков, командование отряда все еще пребывало в растерянности, не зная, награждать майора Маркова или понижать в должности. Когда Председателю КГБ СССР докладывали, что майор Марков самостоятельно дал команду открыть огонь из минометов по врагам, обстрелявшим Пянджский пограничный отряд, Чебриков кивал, а затем сказал: “Вы знаете, я во время войны тоже минометчиком был. Кстати, а почему у вас Марков до сих пор еще майором ходит, почему не повышен в звании?” Вот так генерал армии, член Политбюро, решил судьбу начальника пянджской ДШМГ, и уже на следующий день тот ходил с погонами подполковника.
- У командования отряда головы не полетели из-за этого обстрела?
- Нет, обошлось. А разведке поступила команда принять все исчерпывающие меры по недопущению подобных провокаций. Говорят, впоследствии Мирзо Насери, который рискнул обстрелять советскую территорию, гоняли по всему Афганистану, в результате вынудив его скрыться в Пакистане.
- А были нарушения государственной границы, когда кто-нибудь уходил на территорию Афганистана?
- Был такой житель Таджикской ССР из Куляба по фамилии Давлятов, который в 1988 году пересек границу и ушел в Афганистан. В тот день я за сутки три раза десантировался, вылетая на его поиски. Границу Давлятов пересек ночью, и когда вскрылся факт перехода государственной границы, мы отправились в ближайшие кишлаки, чтобы узнать хоть какую-нибудь информацию о нарушителе. Но безрезультатно. И трижды за день я вместе с “дэша” проводил зачистки, допрашивал местных жителей. Как потом выяснилось, Давлятова очень быстро афганцы взяли в оборот и переправили в Пакистан. Там его завербовали пакистанские спецслужбы и переправили обратно на территорию Советского Союза. Спустя некоторое время, в 1990 году, Давлятов попал в поле зрения таджикских чекистов и был ими арестован.
- Взаимодействовал ли разведотдел отряда с Особым отделом?
- Мы к Особому отделу никаким образом не относились, поскольку их задача - это военная контрразведка со своими задачами.
- Вы имели выходы на полевых командиров?
- Да, разведка имела такие выходы на некоторых командиров. Кто-то из них был завербован, с кем-то удавалось договариваться о взаимном ненападении.
- На чем основывалось такое сотрудничество?
- С теми, кто нам помогал в качестве источника, сотрудничество основывалось, как правило, на финансовой заинтересованности. Некоторые командиры просто относились к нам доброжелательно, никто воевать не хотел. Это я говорю лишь за свой участок ответственности, возможно где-то на других участках были иные взаимоотношения с местными полевыми командирами. И мы выходили довольно уверенно, в спину нам никто не стрелял.
В Афганистане были очень сильно развиты родоплеменные отношения. Пуштуны всегда договорятся со своими соплеменниками, а узбеки со своими. Когда мы брали пленных во время проведения операций, я всегда их спрашивал, из какого они племени. И если пленный отвечал, к примеру: “Ахмадзай”, то я уже точно знал, какому именно полевому командиру он подчиняется. У каждого из племен были свои, особые, традиции. Например, если женился пуштун, то самым крутым подарком для него на свадьбе был белый верблюд. Животное такого цвета большая редкость и по статусности у пуштунов он будет круче самой последней модели “Мерседеса”. Любой пуштун ради такого верблюда будет готов на все.
- Чем расплачивались с источниками, которые работали с Вами на возмездной основе?
- Продукцией Пермской фабрикой Гознака. Ведь именно у нас в Перми печатались афганская валюта - афгани. Иногда возникали проблемы, когда источник не желал брать новенькие хрустящие купюры, и мне приходилось их окунать в воду и всячески пачкать, чтобы придать им нужный, состаренный, вид.
- Вы эти деньги получали на оперативные расходы?
- Да. Ведь только из любви к нашей Родине вряд ли кто-то из афганцев согласится работать. Поэтому мы по запросу получали некую сумму в зависимости от текущих потребностей. Иногда вместо денег расплачивались оказанием медицинских услуг. Ценных источников, или их родственников, переправляли в Союз, где лечили и восстанавливали. А как иначе?
- Как осуществлялась связь офицеров разведки с разведотделом отряда?
- В мотоманевренных группах, например, в Шахраване и Имам-Сахибе, имелись командно-штабные машины на базе БТРа с специальными антеннами и соответствующей аппаратурой ЗАС, через которую мы передавали информацию в разведотдел отряда. Связь была всегда довольно устойчивой, поскольку граница была рядом. Например, от Пянджа до Имам-Сахиба время полета на вертолете составляло всего минут пять, а Шерхан вообще находился на противоположном берегу реки. Когда мы заказывали авиацию под Шахраваном, они бомбили указанный им район уже минут через пятнадцать - двадцать. Во время проведения операции авиация всегда находилась в полной готовности и все зависело от подлетного времени: взлетел “горбатый” и через пять - семь минут он уже на месте.
- Для бомбардировки использовались только вертолеты?
- А какие у погранцов бомбардировщики? Только Ми-8 и Ми-24. Был еще огромный по размерам и грузоподъемности Ми-26, мы его называли “караван-сарай”, но он использовался исключительно как транспортный вертолет. Он мог загрузить в себя сто восемнадцать бойцов и перебросить их на пятьсот километров куда-нибудь на Памир. Но чтобы долететь до Хорога, нужно было, во-первых, ждать идеальной погоды, во-вторых, чтобы сесть в аэропорту Хорога, нужно было пройти через узкое Рушанское ущелье, словно через игольное ушко. Да и места для разворота в Хороге очень мало, поэтому перед летчиками всегда вставала проблема: либо сесть, либо не сесть.
- Вертолетчики пограничных войск производили на территории Афганистана минирование опасных дорог и направлений?
- На нашем участке этого не было. Но после окончания афганской войны, когда там к власти пришли талибы, была крупная армейская операция инженерных войск, на которую приезжали даже представители из Москвы. Вся государственная граница с Афганистаном со стороны Таджикистана, между системой и линией границы, была усеяна противопехотными минами, в том числе и «лепестками». Мы боялись там ходить, опасаясь ненароком наступить на один из подобных “сюрпризов”. У начальника заставы хоть и имелась схема минных полей, но она не всегда соответствовала реальной ситуации.
По кишлаку Ишантоп Имам-Сахибского улусвольства провинции Кундуз, где находился штаб Исламской партии Афганистана, вертолеты Ми-8, при помощи наводчиков, бросали бомбы ФАБ-250. Бомбометание было опасным: с низкой высоты бросить бомбу было нельзя, потому что взрывной волной машину обязательно достанет, и поэтому приходилось подниматься на высоту километра четыре. Но тут вертолетчиков ждала вторая беда: они могли попасть под огонь “стингеров”. Из-за этого все вертолетчики нашего авиационного полка предпочитали летать на предельно минимальной высоте. Я как-то поинтересовался у них: “Мужики, а чего вы не подниметесь?”, а вертолетчики ответили: “Нас внизу “стингер” не возьмет”. Несмотря на то, что вертолеты имели броневую защиту, вертолетчики на вылеты один бронежилет надевали на себя, а второй клали под зад на сиденье.
В январе 1989-го, буквально перед самым выводом, под Ханабадом, в провинции Кундуз, “стингером” был сбит вертолет радиотехнической разведки. Все, находившиеся в вертолете, погибли. Для пограничных войск было делом чести вернуть тела погибших домой, и начальник оперативной группы округа генерал-майор Мартовицкий поставил душманам жесткий ультиматум: “Если вы не вернете тела наших погибших, то пожалеете. Мы поднимем всю свою авиацию и сравняем с землей ваши кишлаки”. По линии разведки мы довели эту информацию до полевого командира, действовавшего в тех краях, и в скором времени все тела наших вертолетчиков были возвращены.
Безусловно, легендарный Ми-8 - это шедевр Миля. За все время работы нашего пограничного авиаполка не было случая, чтобы вертолет упал по каким-то техническим причинам. Да, их сбивали, но это война, а в плане техническом эти машины не подвели ни разу, несмотря на те суровые условия, в которых им пришлось работать. Жара, горы - все это выносливый Ми-8 с честью выдержал.
- Доводилось ли пограничникам мотоманевренных групп принимать участие в поисково-спасательных операциях?
- Под Имам-Сахибом, во время боевой операции с участием ДШМГ, в течение одного дня с разницей в сорок минут были сбиты два наших вертолета. Из-за того, что они летели очень низко, душманы их сбили выстрелом из гранатомета. Поскольку упали они в непосредственной близости от того места, где велись боевые действия, на месте падения машин пограничники оказали огневую поддержку, но оказалось, что оба экипажа вертолетов погибли. Несмотря на обстрел, тела погибших вертолетчиков пограничникам удалось эвакуировать. Этот день, безусловно, оказался трагическим для всей пограничной авиации.
- Приходилось ли вам десантироваться на пыльные площадки?
- Там, где мы десантировались, пыли особо и не было. Неподалеку протекала река Пяндж, поэтому была хоть какая, но зелень. При посадке вертолетчики старались выбирать площадку, где есть какая-нибудь травка. Проблема с пылью была, когда ММГ выдвигались куда-нибудь по дорогам. Я когда первый раз увидел командира ММГ, кажется Пешков его фамилия была, то подумал: “Зачем ему мотоциклетные очки?” Но потом понял, что дорожная пыль - это просто ужас. Асфальта там нет и ближе к осени все покрывал толстый слой пыли.
- Случаи идеологических диверсий против пограничников имели место? Запрещенную литературу подбрасывали?
- А там как ее подбросишь? Чтобы на “точку” пройти, нужно было пересечь несколько рядов колючей проволоки, а вокруг всего периметра “точки” были установлены противопехотные мины. Где-то, как в Имам-Сахибе, были возведены заборы, а где-то “точка” была окружена траншеями и блиндажами. Поэтому враг быстрее подорвется на минах, чем подбросит литературу. А бойцы у нас за территорию “точки” без необходимости не выходили, мы же не Советская Армия. Если и покидали расположение ММГ, то только на бронетехнике для выполнения очередного задания.
- Как была организована забота о гигиене в мотоманевоенных группах?
- На каждой крупной “точке” были построены бани, а где-то, как в Нанабаде, даже сооружены небольшие бассейны, метра четыре в длину, чтобы можно было в жару просто окунуться в воду. Но для тех, кто находился на «точке» в Шахраване, поездка в баню в Нанабад превращалась в целую спецоперацию. Один раз мы проехали без проблем, но во второй раз нас обстреляли. Пришлось принять бой. Хорошо, обошлось без жертв. Потом между собой шутили: “Съездили, называется, в баню с боями”. За длительное время пребывания на афганской территории каждая из мотоманевренных групп успела обжиться, наладить быт и обзавестись хозяйством. Вместо каких-то времянок были возведены капитальные строения для личного состава. На некоторых “точках” были пробиты скважины, чтобы самостоятельно обеспечивать себя водой. А раз есть вода, то можно было решать и другие важные задачи. Например, зампотылом были организованы подсобные хозяйства, на которых выращивали привезенных из Союза поросят, кормя их пищевыми отходами, остающимися. в столовых. В результате убивались два зайца: решался вопрос с отходами, а личный состав получал к столу не тушенку, а свежее мясо. Свинину в Афгане взять было негде, не выращивали ее в мусульманской стране. И вот однажды в Нанабаде один солдат забыл закрыть загон, в котором сидел поросенок. Тот тут же воспользовался подвернувшейся возможностью и сбежал. При этом он не попал на минное поле, а пролез под проволокой в районе КПП. То, что было дальше - это просто фантастика! Бойцы, отправившиеся на поиски беглеца, увидели, как по улице бежит поросенок, а от него с криками разбегается почти все население кишлака - женщины, мужчины, дети. И на каждое его безобидное “хрю-хрю”, толпа, ранее никогда не видевшее свиней, отвечала воплями. Когда поросенка все-таки изловили, начальник мангруппы в адрес того бойца, который забыл закрыть загон, высказал весь свой запас ненормативной лексики. А мы шутили: “Свиньи - супероружие Советского Союза! Достаточно пустить десяток поросят - и Афганистан свободен”.
- Как удавалось хранить свежее мясо в тех условиях?
- Почти на каждой “точке” были генераторы, которые работали днем и ночью. Запустил дизель - он молотит, электричество дает, от которого питается холодильник. Но такие условия были не везде. Например, на Шахраване нам даже воду из Союза доставляли вертолетами в пластиковых мешках. Пластик был плотным и запаянным по краям. В каждый такой мешок помещалось по пятнадцать литров воды. В окрестностях Шахравана имелся старый колодец, но мы из него не брали воду, опасаясь, что она отравлена, до тех пор, пока не провели ее анализ. Надо отдать должное афганцам, в зоне нашей ответственности они ни разу не пытались отравить колодцы. Вообще в Шахраване вся “точка” - это афганский домик, окопы вокруг и расставленная бронетехника. В противовес Шахравану, Артходжа была очень благоустроена. Строители возводили дома для афганцев, заодно и нам поставили несколько зданий.
- Для каких афганцев строились эти дома?
- Там собирались открывать какое-то предприятие и возводили дома для будущих его работников. Советский Союз, за время своего нахождения в Афганистане, с использованием гражданских специалистов провел очень много различных строек, а мы этих строителей, как например в Артходже, охраняли. Они жили рядом с нами, им хорошо платили - рублями и чеками Внешпосылторга, поэтому они охотно ехали работать в Афганистан.
- Потери в мотоманевренных группах были большими?
- Это смотря с чем сравнивать. Относительно потерь десантно-штурмовых групп они были небольшими, поскольку больше всего личного состава теряли “дэша” во время активных фаз проводимых операций. ММГ все-таки была бронированной силой, у них были БМП и БТРы, им придавался минометный взвод, который передвигался на “шишигах”. А “дэша” работали всегда без прикрытия, налегке, поэтому и имели больше всего потерь.
- Недостаток в боеприпасах ощущался?
- Нет, боеприпасов было много. Очень много. Стреляй, из чего хочешь. Вечерами, когда делать было нечего, ставили пустую тару и начинали “оттачивать мастерство стрельбы из автомата”. А чем еще занять свободное время? На “точках”, расположенных близко к границе, пытались смотреть телевизор, который даже что-то иногда ловил. В других местах телевизора не было, поэтому слушали радио, играли в шахматы.
- Откуда на “точке” взялся телевизор?
- Его вполне официально привезли из отряда, и умельцы из местных связистов соорудили огромную антенну, направленную в сторону Советского Союза, чтобы можно было поймать телевизионный сигнал.
Иногда нас накрывали сильные ветра-”афганцы”. Такие ветра, когда в небо поднимается много песка, в принципе не были редкостью. Но в мае 1987 года дул такой “афганец”, что становилось страшно. Это было настоящим светопреставлением, видимость была метров семь. После “афганца” на БТРе остался лежать слой песка толщиной, наверное, сантиметров пять. Ни до ни после этого ветра такой силы и интенсивности я больше не видел.
- Замполиты на “точках” были?
- Обязательно. Причем они не отсиживались, а участвовали вместе со всеми в боевых операциях. Нормальные, в общем-то, были замполиты. Да и в целом коллективы там был слаженными, офицеры дружили между собой. Несмотря на то, что прошло столько лет, я до сих с некоторыми из них поддерживаю отношения. А некоторых уже и нет в живых.
- Были ли случаи конфликтов между солдатами и офицерами?
- Нет. Дисциплина была на должном уровне, потому что в пограничные войска происходил специальный отбор. В то время, прежде чем призвать в армию и попасть служить в пограничные войска, в военкоматах с призывниками проводили собеседования, собирали различные характеристики со школы. Пограничные войска считалась элитными, и служба в них являлась почетной, ведь не каждому было дано попасть на государственную границу. Поэтому туда набирали исключительно морально устойчивых ребят, которые могли ежедневно уверенно держать в руках боевое оружие. В Афганистан тоже абы кого не отправляли, только тех, кто соответствовал требованиям. При этом, прежде чем попасть “за речку”, солдат должен был отслужить не менее года и, в результате, к нам приходили уже готовые специалисты. Поэтому у нас, в отличие от 40-й Армии, не использовался принцип “командир - царь и бог, а вы все говно”.
- Чем чаще всего болел личный состав?
- Были три основные проблемы с болезнями, которые преследовали личный состав не только в Афганистане, но и в Таджикистане: это брюшной тиф, гепатит и малярия. Чаще всего народ косили желтуха и малярия. Как правило, эти болезни обострялись весной и в летний период. Всех заболевших отправляли на лечение в Союз. В 1987 году я и сам заболел тропической малярией. Нам, конечно, давали делагил в таблетках, чтобы снизить риск заболевания. Хоть их полагалось пить каждый день, но принимать по расписанию не всегда получалось. В один из дней свалила меня болезнь, и я был санитарным рейсом отправлен в госпиталь. При малярии у тебя ничего не болит, ни кашля, ни насморка, но при этом тебя всего трясет и температура тела под сорок градусов. Дадут таблетку или сделают укол, ты пропотеешь и лежишь весь мокрый.
- Солдаты, после прохождения лечения в госпитале, возвращались обратно или оставались в Союзе?
- Как правило возвращались. В Душанбе был самый лучший инфекционный госпиталь во всем Советском Союзе и за девять лет войны врачи этого госпиталя получили богатейший опыт в борьбе с различными болезнями. Известен случай, когда хирурги этого госпиталя извлекли неразорвавшуюся гранату из тела бойца ДШМГ. В Артходже действовал крупный полевой командир Самад, который считался просоветски настроенным. Но вся эта просоветскость была липой - сегодня он твой союзник, а завтра может начать в тебя стрелять. Где-то под Тахором один из бойцов Самада подорвался на противопехотной мине. Самад пришел ко мне с просьбой помочь его бойцу с операцией. Я смотрю, у афганца на левой ноге висит полуоторванная ступня. Я сразу к командиру, прошу его дать команду нашему врачу, чтобы тот осмотрел рану. Медики, кстати, были у нас везде, не только в ММГ, но и на “точках” - где-то врачи, а где-то фельдшеры. В артходжинской мотоманевренной группе на тот момент работал медик из Ленинградской военно-медицинской академии. Мы поинтересовались у него: “Ты сможешь помочь?”, тот, осмотрев рану, поставил диагноз: “Здесь только ампутация, больше ничем не помочь. И чем быстрее, тем лучше - иначе гангрена и заражение крови”. Мы объяснили Самаду, что ступню его человеку придется отрезать, иначе он умрет. У врача при себе был большой желтый чемодан, в котором хранился запас промедола. Он сказал: “Промедол - препарат строгой отчетности, но если начман подпишет мне акт, то я смогу использовать немного обезболивающего, чтобы афганец легче перенес операцию. Пару тюбиков я ему вколю, и он вырубится”. Начальник мангруппы согласился, и мы приступили к операции. В тот день в ММГ были какие-то проблемы с электричеством, поэтому ампутацию проводили в ограниченных условиях. Врач попросил меня: “Иваныч, ты ФАС (фонарь аккумуляторный следовой – прим. ред.) подержи, чтобы мне было лучше видно”. Я и еще один боец, держа в поднятых руках два аккумуляторных фонаря, давали свет врачу, проводившему ампутацию. В тот раз я впервые видел вживую, как человеку пилят ногу. Зрелище не для слабонервных, конечно, мне даже немного поплохело. А тут еще врач, орудуя пилой, похожей на ножовку по металлу, периодически на нас покрикивал: “Ну-ка, светите лучше!” В результате я не выдержал, отдал свой фонарь бойцу: “Подержи”, а сам вышел на улицу.
- В составе мотоманевренных групп были женщины?
- В составе пограничных войск, действовавших по ту сторону границы, не было ни одной женщины - ни в “дэша”, ни в ММГ. А в отряде женщины были - медицина, связь, секретариат.
- Небоевые потери в составе мотоманевренных групп были?
- Насколько я помню, из-за неосторожного обращения с оружием одному бойцу палец оторвало. Он вставил гранату в подствольный гранатомет и тут же случайно нажал на спусковой крючок. Граната вылетела и оторвала ему большой палец на руке. Рука сильно была повреждена, поэтому бойца комиссовали.
- Привлекались ли мотоманевренные группы для участия в армейских операциях?
- У погранцов были свои операции, потому что они имели самодостаточные силы - свою бронетехнику, свою авиацию, свою реактивную артиллерию и минометы. Целями этих операций была борьба с какими-то конкретными полевыми командирами. Под Имам-Сахибом мы гоняли одного такого полевого командира, так там, прежде чем высадить “дэша”, этот участок обстреливали “Градами”, наносила удары авиация, и лишь затем вертолетами выбрасывалась десантно-штурмовая группа, производившая окончательную зачистку этой местности. В нашей зоне ответственности вдоль границы армейских частей не было, и мы всегда действовали самостоятельно, не ставя в известность 40-ю Армию. У армейцев из 201-й кундузской дивизии зона ответственности была гораздо дальше от границы, поэтому риск при проведении пограничной операции попасть под дружественный огонь был минимальный.
- Каски и бронежилеты во время операций носили?
- Во время проведения операции ношение средств защиты было обязательным, правда, их не любили и всячески старались избегать.
- Во что были обуты и одеты пограничники?
- Обуты они были в сапоги, поскольку ботинок с высоким берцем тогда еще не было. Кроссовки у нас точно никто не носил, потому что взять их было негде.
- Как поступали с телами погибших пограничников?
- Их сначала доставляли на территорию, где размещалась мотоманевренная группа и где имелась вертолетная посадочная площадка. Затем прилетевшая “вертушка” забирала погибших и раненых, отвозила в Пяндж, промежуточный пункт, а затем оттуда в Душанбе. Если позволяли условия, вертолетчики могли посадить свою машину рядом с тем местом, где произошло боестолкновение и забрать раненых и погибших прямо с этого места.
- Раненых после погрузки в вертолет кто-нибудь сопровождал?
- Как правило, это был врач или фельдшер мотоманевренной группы. Первым делом он вкалывал раненым антишок, потому что шоковое состояние для раненого было очень опасным, какой-нибудь из обезболивающих препаратов, и применял средство для остановки кровотечения. После того, как раненые были доставлены в отряд, фельдшер вертолетом возвращался обратно к себе на “точку”.
- Дороги часто минировались? Саперам работы хватало?
- У нас в ММГ был сапером сержант Еросов. Когда выдвигались на участки, в нашей колонне обычно было четыре БТРа, КШМ, три БМП и автотранспорт. На первом БТРе полагалось находиться офицеру разведки и саперу. Там, где требовалось, саперы проходили участок дороги с минно-розыскными собаками, проверяя щупами чуть ли не каждый сантиметр почвы. Миноискателями не пользовались, поскольку ими невозможно было обнаружить итальянские мины в пластиковых корпусах. В тот день собаки прошли, ничего не обнаружив, саперы щупом тоже ничего не обнаружили. Еросов, шедший позади всех саперов, прошелся своим щупом по колее, затем остановился, видимо что-то его насторожило. Постояв пару секунд, он вдруг поднял вверх правую руку, обозначив тем самым опасность. Колонна остановилась. Сержант возвратился к моему БТРу и практически в полуметре от правого колеса “семидесятки” обнаружил противотанковую мину. Если бы в тот раз не сработало чутье у сержанта Еросова, мы бы с Вами сегодня здесь и не разговаривали.
- На Ваш взгляд, пограничников награждали в соответствии с заслугами или все-таки обделяли наградами?
- Хорошо и своевременно награждались лишь кадры и политотдел. У меня было примерно с десяток боевых операций, когда я получил первую свою медаль “За боевые заслуги”. Солдат тоже награждали в зависимости от их дел. Например, тот же сержант Еросов был награжден, если не ошибаюсь, орденом Красной Звезды.
- Разрешалось ли офицерам иметь фотоаппараты и делать снимки на территории Афганистана?
- Ввиду участия в боевых действиях, фотоаппараты у нас не разрешались и их наличие у офицеров было большой редкостью. Разумеется, прямого приказа на запрет фотоаппаратов не было, все это было из разряда негласных запретов.
- Насекомые и прочая дикая живность сильно досаждали?
- Поскольку мы находились ближе к реке, пустынных насекомых типа скорпионов у нас было очень мало, и они нам не досаждали. Но была такая вещь, которую афганцы называли “паша”. Это земляные блохи, от которых не было спасения с начала мая до середины июня. На “точках”, которые были не стационарными, например, на Шахраване, это был бич. Кусали они тело по пояс снизу, выше не забираясь. Спасения от блох не было: их не видно, они мелкие, убить практически невозможно. Мы даже зеленку заказывали из Союза, чтобы мазать места укусов, которые сильно чесались. Но потом наступала жара, и земляная блоха исчезала. Что касается прочей живности, то из-за того, что мы находились в густонаселенных районах, ее тоже было мало. Хотя периодически можно было услышать специфические шакальи крики.
- Как происходил вывод пограничных войск из Афганистана?
- Самые активный период боевых действий пограничных войск в Афганистане - это 1986 и 1987 годы. В 1988 году боевые действия стали постепенно стихать, когда Горбачев на весь мир объявил о том, что в следующем году советские войска должны покинуть территорию Афганистана. Душманы из приграничных территорий знали, что мы уже будем выходить из Афганистана, и не хотели с нами воевать. К тому времени, несмотря на то, что мы еще продолжали оставаться в Афганистане, государственная власть в кишлаках Дашти-Арчинского и Ходжагарского улусвольств уже пала. Поэтому перед самым выводом я довольно часто встречался с представителями различных банд, разговаривая с ними, убеждая их не совершать глупостей и воздержаться от нападений на советские войска. За Ходжагаром у нас была “точка”, которую нужно было выводить. Но там была единственная дорога, которая проходила непосредственно через Ходжагар, крупный населенный пункт. Нам поступила команда выдвинуться по этой дороге, пройти через Ходжагар, забрать с “точки” всю нашу мотоманевренную группу и вернуться той же дорогой в Артходжу, где в провинции Тахор располагалась одна из наших крупных “точек”. В нашей бронегруппе было шесть “коробочек” - БМП и БТРы, с воздуха нас прикрывали вертолеты Ми-24. Когда мы подошли к Ходжагару, на нас со всех сторон смотрели стволы гранатометов, но я сказал командиру группы, чтобы огня не открывали. Нужно было вывести нашу последнюю “точку” и это была единственная дорога, по которой это возможно было сделать. У нас, конечно, патроны в патронниках, гранаты у каждого наготове, но ощущения, когда каждое твое движение сопровождает множество стволов, довольно неприятные. Проезжая через Ходжагар, я поймал себя на мысли, что еще пару недель назад мы здесь встречались с секретарем парторганизации, кушали вместе плов, а сейчас над зданием развевается зеленый флаг ислама и в твою сторону смотрят стволы автоматов.
На Артходжу мы возвратились той же дорогой и, собирая по пути все свои мотоманевренные группы, выдвигались на Янги-Калу, где временно сосредотачивались пограничные силы, которые необходимо было вывести с территории Афганистана. Во время движения групп нас мощно прикрывала пограничная авиация. Часть наших сил и средств выходила через Пяндж в районе Хайратона, мы же выходили на участке Московского пограничного отряда, поскольку от Янги-Кала до государственной границы было ближе всего.
- Какова судьба партийных руководителей Ходжагара?
- Они разбежались кто куда. Кто-то уехал в Таджикистан, кто-то отправился в Иран или Пакистан. А многие вообще перешли на сторону ИПА, ИОА и прочих исламских организаций. Больше всего досталось ХАДу и царандою: их сотрудников просто, в большинстве своем, уничтожали.
Мне кажется, выход наших войск был прямым предательством Горбачева правительства Афганистана. Ведь можно было все обставить совершенно иначе, и Наджибула продержался бы у власти не три года, а гораздо дольше. Возможно там и не появилась бы такая террористическая организация как “талибан”. Да и у нас в стране все могло сложиться совершенно по-другому. Среднеазиатские республики в 1991 году абсолютно не желали выходить из состава Советского Союза. Помню, ко мне пришли коллеги из КГБ Таджикской ССР и спрашивают: “Иваныч, а что за СНГ такое хотят создавать вместо СССР?”
- Как Вы выходили на полевых командиров?
- Они сами к нам приходили. Душманы занимали здания, где ранее размещались органы власти, а к кому им еще идти в первую очередь чтобы заявить о себе - только к “шурави”. В Нанабаде, неподалеку от нас, стояла часть царандоя, куда я часто мотался попить чаю, пообщаться и “снять” необходимую информацию. Они были местными и очень хорошо знали обо всем, что происходит в округе. Перед самым выходом смотрю, а они с оружием уже ходят вместе с такими же вооруженными душманами. Увидели меня и радостно кричат: “Салам, рафик Манучер!” Один из бородатых “духов” с гранатометом за плечом даже дыни нам принес в качестве угощения, но мы их есть не стали, побоявшись, что могут отравить. Тогда он принес две баночки “Фанты”. Я поинтересовался у него: “Ты кто такой?”, а он гордо ответил: “Я - новая власть!”. Правда, власть очень быстро стали делить, и уже через неделю явился другой бородач и заявил, что теперь он новая власть. И эта “новая власть” сменялась словно в калейдоскопе. В конечном итоге все эти группировки серьезно схлестнулись между собой.
- Была ли после переправы на советский берег устроена торжественная встреча пограничникам?
- На участке Московского отряда, где мы пересекли границу, нас встречали очень тепло. Сразу после переправы через реку, на специально оборудованном пункте, у нас забрали патроны и гранаты, оставив одни лишь автоматы. И только после этого, с пустыми магазинами, мы вышли к встречающим нас людям: “Все, ребята, война закончилась!” На встрече было множество пионеров, руководителей районов, был устроен небольшой митинг и концерт, на котором пионеры спели для нас несколько песен. Затем всех угостили пловом. Мы не ожидали такого приема и были приятно удивлены.
- Сколько техники и личного состава вышло в тот день на этом участке?
- Очень много. Группировка собралась настолько большой, что мы, начав выход утром, завершили его лишь к обеду. Солдат переправить через реку было гораздо проще, а вот с техникой и бронетехникой все было сложнее, поскольку за один раз плавучий понтон мог взять и перевезти на противоположный берег лишь одну - две единицы техники. Та техника, которая могла плавать, переправлялась через реку самостоятельно. Я, например, на БТРе переплыл границу своим ходом. Тут нужно еще учитывать, что дело было четырнадцатого февраля, а в это время года ледники замерзают и горная река Пяндж очень сильно мелеет.
- Вы выходили на день раньше, чем все остальные?
- Да, нас вывели четырнадцатого февраля. Но остальные подразделения Пянджского отряда выходили на Нижнем Пяндже пятнадцатого числа. Погранцы вообще выходили из Афганистана самыми последними, уже после того, как генерал Громов произнес знаменитую фразу, что на территории Афганистана не осталось ни одного советского солдата.
- Передавалось ли часть имущества пограничных войск подразделениям афганской армии?
- На каждой “точке” за время пребывания там советских пограничных войск, скопилось огромное количество различного имущества и многое из того, что подлежало возвращению в Советский Союз, вывозить не стали, а передали царандою, ХАДу и даже силам самообороны. В Артходже я лично участвовал в передаче части вооружения тому самому полевому командиру Самаду. Мы оставляли ему очень много вооружения и боеприпасов: минометы, мины, автоматы, гранаты и патроны. Но еще больше оставлялось имущества и вооружения представителям правительственных войск. Наши АТВшники, прилетевшие из отряда, бегали с печатями и бланками, стараясь успеть провести актирование передачи огромных запасов снарядов и оружия.
- Оружие и боеприпасы не стали приводить в состояние непригодности?
- Мы могли бы это сделать, но сверху пришла команда передать все афганским просоветским представителям. Афганцы даже не стали вывозить все то, что получили от нас. Но не успели мы выехать за ворота, как они побежали грабить те горы имущества, оставленного нами.
- Как сложилась Ваша судьба после вывода пограничных войск из Афганистана?
- После того как мы вышли из Афганистана, мне поступило предложение перейти работать в другое подразделение, занимающееся вопросами государственной безопасности. Это предложение я принял и прослужил в органах госбезопасности на различных должностях до 2014 года.
| Интервью: | С. Ковалев |
| Лит.обработка: | Н. Ковалев, С. Ковалев |