Кукса Валерий Петрович

- Я родился 29 июня 1949 года на Украине, в городе Ужгород, где в то время проходил службу мой отец. Нас было двое в семье - я и младшая сестра. Детство наше прошло по военным гарнизонам: вместе с отцом мы проехали по всей стране: Калинин (нынешняя Тверь), Омск, шесть лет прожили на Сахалине. Затем отца перевели в столицу Туркмении город Ашхабад, где я закончил среднюю школу и после этого отправился поступать в Ташкентское высшее общевойсковое командное училище имени Ленина.

- Решение о выборе профессии принималось при участии отца?

- Нет, это решение я принял самостоятельно, отец был против.

- Почему выбор пал именно на это училище?

- Чисто из географических соображений: я жил в Ашхабаде, а училище было неподалеку, в Ташкенте. К тому же это был тот же самый военный округ - Туркестанский, в котором служил и мой отец, закончив службу в должности заместителя командира мотострелковой дивизии. 

В училище я поступил в 1968 году. И хоть в этом году наши войска вошли в Чехословакию, на тот момент больше разговоров было не про Чехословакию, а про то, как мы начали бодаться с китайцами, из-за чего произошло разделение военных округов. Если раньше был единый Туркестанский военный округ на землях трех среднеазиатских республик и Казахстана, то после событий 1969 года на Даманском и у озера Жаланашколь в Казахстане его разделили на Среднеазиатский и Туркестанский военные округа.

- Поступили в училище без труда?

- До военного училища я проучился год в гражданском институте. Поначалу я не собирался стать пехотинцем, а мечтал быть моряком-подводником и поступал в Каспийское военно-морское училище. Но не прошел по здоровью, медкомиссия меня “зарубила”. Вернулся домой, деваться было некуда, и я был весь в раздумьях, куда поступать. Автомобильный транспорт подходил мне больше всего, поэтому подал документы в гражданский институт на отделение автомобильного транспорта, который находился там же, в Ашхабаде. Проучившись в институте год, понял, что гражданская жизнь - не мое, и принял решение, вопреки желанию родителей, вновь подать документы в военное училище. Против того, чтобы я стал военным, был не только отец, но и мама, которая вместе с отцом прошла войну и знала, что такое жить в разных гарнизонах. Поэтому документы в Ташкентское военное училище я подавал, не поставив в известие родителей.

- Куда получили распределение после окончания училища?

- Я единственный в том году окончил училище с золотой медалью, был Ленинским стипендиатом, поэтому у меня был выбор дальнейшего места службы. Принял решение остаться служить в Туркестанском военном округе, и первым местом моей службы стал мотострелковый полк, дислоцировавшийся в туркменском городе Кизыл-Арват, расположенном между Ашхабадом и Красноводском.

- Неужели Вас не прельщал выбор службы в каком-нибудь из западных военных округов?

- Отец мне сказал: “Лучше, сын, службу начинать в каком-нибудь плохом округе, чтобы закончить ее в хорошем округе”. Его слова полностью совпали с моими мыслями, я тоже хотел себя испытать в трудностях.

Мотострелковый полк, в который я попал служить, только что перевооружился на БМП-1. На тот момент для всех эта бронетехника была новинкой.  Придя в полк командиром взвода в августе 1972 года, в ноябре этого года уже стал ротным. И это не потому, что я такой выдающийся командир, а просто потому, что в полку не было офицеров. Когда я туда прибыл, там был один командир взвода, исполнявший обязанности командира роты. Мы с ним послужили месяц, а затем, когда я был в карауле, он радостный прибежал ко мне: “Валера, меня переводят в Ташкентское училище командиром взвода на капитанскую должность!” Когда я сменился с караула, то остался единственным офицером в роте. Командиром роты я прослужил довольно долго, до мая 1975 года, а после этого меня назначили в город Термез, начальником штаба мотострелкового батальона 180-го мотострелкового полка. Там я прослужил чуть больше двух лет, но потом судьба так сложилась, что меня, переместив по горизонтали, снова отправили в Кизыл-Арват на равнозначную должность. До этого моя рота была лучшей, поэтому фамилия была на слуху в Туркестанском военном округе. И командующий округом Белоножко, когда ему прислали мое представление на комбата, сказав: “Что он делает в этой кадрированной части? Ему нужно с людьми работать”, перевел меня обратно в Кизыл-Арват. Так что я еще два года просидел там начальником штаба, а в 1979 году меня снова перевели в Термез, снова в 180-й мотострелковый полк. Но на этот раз командиром 2-го мотострелкового батальона.

- 180-й полк был кадрированным?

- Да, когда я туда попал в первый раз, он был кадрированным. Там личный состав был только в танковой роте и 1-м батальоне - одна рота численностью тридцать человек, а во 2-м и 3-м батальонах было по пять офицеров и все, больше никого не было, только комбат, начальник штаба и три ротных. Но когда я в полк попал во второй раз, он уже был не кадрированным, а сокращенного состава, и у меня в батальоне было более трехсот человек личного состава.

- Триста человек - это сокращенный состав?

- Да, потому что по штату военного времени численность батальона составляет пятьсот три человека. К тому же из всего личного состава у меня было примерно сто семьдесят человек приписного состава.

- Это тех, кого в народе называют “партизанами”?

- Да. Хотя на армейском языке они именуются “приписным составом”. 

В батальон я пришел примерно в июле - августе 1979 года, а в декабре уже ушел в Афганистан. В 1979 году полк стали разворачивать из кадрированного, поскольку афганские события нарастали стремительно и Генштаб работал над этим вопросом. Ввели новые штаты и увеличили численность не только в нашей 108-й дивизии, но и в 5-й дивизии, располагавшейся в Кушке. Кроме того, подразделения обеспечивали новой техникой. В общем, готовили к развитию каких-то возможных событий.

- Среди офицерского состава уже ходили слухи о том, что предстоит идти в Афганистан?

- Конечно, потому что шла интенсивная подготовка. Мы занимались боевой подготовкой, и до ноября месяца прошли от слаживания на уровне отделений до полковых учений. Правда, без боевых стрельб. А вот батальонные учения впервые проводились уже с боевой стрельбой, и определенную подготовку мои бойцы получили.

- Бронетехнику вам тоже обновили?

- Полк и до этого имел на вооружении БМП, несмотря на то, что был кадрированным. Нам обновили колесную технику, артиллерийские системы. Все обновление шло параллельно боевой подготовке. Еще раз скажу, что эти месяцы были довольно интенсивными. 

Дата ввода в Афганистан никому не была известна. В первой декаде декабря 1979 года полк подняли по боевой тревоге. А по этому сигналу военкоматы сразу должны были поставлять в часть приписной состав. Поэтому в начале декабря мы были доукомплектованы личным составом до штата военного времени. Вместе с приписным составом мы вышли в запасный район, где проводилось слаживание и прочие мероприятия, полагающиеся при приведении подразделения в полную боевую готовность. Ни одной единицы техники не осталось в парках - все уже было в поле.

- Были какие-нибудь трудности с приписным составом?

- У меня в батальоне никаких проблем не было. В личный состав влились не дети, а люди возрастные, по тридцать, по сорок лет. Большинство приписного состава составляли водители, которые прибыли в батальон со своими машинами. Батальон доукомплектовывался из народного хозяйства не только личным составом, но и техникой, которая также была приписана к полку.

- Вряд ли когда народное хозяйство отдаст армии хорошую технику.

- Все машины, которые были приписаны к полку, стояли на учете в военкомате, все их номера были записаны. Поэтому никто никого не спрашивал. Если записано в военкомате, что “такой-то на своей машине, номер такой-то, по сигналу тревоги должен сесть на нее и прибыть в указанное место на пункт сбора”, то так оно и будет. Поэтому не колхоз выбирал, какую машину он отправит для армейских нужд, и отправит ли вообще, а это четко регламентировалось военкоматом.

- Приписной состав был весь из близлежащих районов?

- Да, все они проживали в населенных пунктах Сурхандарьинской области, расположенных вокруг города Термеза. 

- Как в полку происходило распределение прибывшего приписного состава по подразделениям?

- А никакого распределения не было. Все они уже были приписаны к определенным подразделениям, вплоть до батальона. В советской армии мобилизационная система работала четко. Когда я служил в кадрированном полку начальником штаба батальона, у меня весь батальон был на карточках записан - из какого села каким военкоматом призывается, на какую должность в батальон будет зачислен.

- На какие должности, кроме водителей, зачислялся приписной состав?

- Механиков среди них не было, поскольку они у нас имелись штатные. Среди приписного состава были и стрелки, которыми дополняли мотострелковые отделения. Потому что по мирному штату в мотострелковом отделении должно было быть семь человек, а по военному десять. Взвод обеспечения, например, по мирному штату должен быть пятнадцать - восемнадцать человек, а по военному его численность увеличивалась до тридцати человек. По штату мирного времени у меня было, допустим, десять машин, а по военному их должно быть двадцать. Поэтому ко мне дополнительно приходило десять автомобилей с водителями.

- Среди офицерского состава батальона были “пиджаки”, пришедшие в войска после гражданских институтов?

- Нет, у меня в батальоне все офицеры были кадровыми. Было много выпускников 1979 года, которыми сразу после их выпуска из военных училищ был укомплектован полк. Особенно много было свежеиспеченных лейтенантов среди политработников, например, все мои три замполита были 1979 года выпуска - из Новосибирска и Свердловска. Взводные же были, как правило, из Алма-Атинского и Ташкентского училищ.

- Перед вводом в Афганистан офицерскому составу делались какие-нибудь прививки?

- Честно говоря, я подобного не припомню. Наверное, не делались.

 После подъема по тревоге, до самого ввода в Афганистан, мы находились в поле, в запасном районе, занимаясь подготовкой. А 25 декабря 1979 года нам отдали приказ на выход, указав, как положено, маршрут движения. Тогда стационарного моста через Амударью не было, поэтому саперы навели наплавной мост, по которому и пошли наши машины. Согласно походному порядку, установленному командиром полка, впереди всех шла разведрота, за ней двигался 1-й батальон, а за ним уже мой батальон и все остальные. После переправы через Амударью, мы пошли на Мазари-Шариф, и колонна нашего полка растянулась по дороге километров, наверное, на пятнадцать, не меньше. От Хайратона до Мазари-Шарифа была хорошая бетонная дорога, которая затем шла на Кабул через перевал Саланг. Эта дорога хоть и не была широкой, однако качество ее покрытия позволяло идти не только колесной технике, но и гусеничной.

- Каковы были Ваши первые впечатления об Афганистане?

- Сложно сказать. В глаза сразу бросилась серость, убогость и бедность по сравнению с Узбекистаном, ведь в районе Мазари-Шарифа тоже проживали этнические узбеки. Кроме того, у нас было много узбеков среди приписного и личного состава. Когда мы уже находились на территории Афганистана, они, глядя на все это, говорили про афганских узбеков: “Так им и надо. Не нужно было уходить от Советской власти”, имея в виду времена Гражданской войны и установления Советской власти в республиках Средней Азии, когда часть населения вместе с басмачами ушли за Амударью на афганскую территорию. 

Пройдя Мазари-Шариф, мы всю ночь шли до Пули-Хумри, где с наступлением утра 26 декабря сделали первую остановку. На дневке в окрестностях Пули-Хумри мы находились до середины дня 27 декабря. Когда в этот день в Кабуле начался штурм дворца Амина, нас снова подняли, и мы в ночь пошли маршем на Саланг, чтобы затем прийти в Кабул. Дорога на перевале была, мягко говоря, совсем не фонтан. Но в целом мы преодолели перевал удачно, потеряв лишь одну машину, сорвавшуюся в пропасть. Это был ЗиЛ-157, вместе с которым в пропасть ушли все наши палатки и прочее барахло. Сидевшие в ее кабине водитель и старший повар остались живы, хоть и были сильно травмированы.

28 декабря 1979 года, примерно в десять часов утра, мой батальон первым из мотострелковых подразделений вошел в Кабул, впереди меня был только разведбат. 1-й батальон, который изначально шел первым в колонне, остался на Саланге выполнять роль охраны тоннеля, а я со своим батальоном отправился на Кабул, где мы остановились прямо на дороге, в районе Теплого Стана. 

29 декабря, в середине дня, батальону приказали сняться с места и отправили на охрану дворца Амина “Тадж-бек”, в котором впоследствии расположился штаб 40-й армии. Одну из своих рот я разместил во дворце, другую на горе, где находилось кафе с бассейном. Я не знаю, как называлось это кафе, но мы ее называли “ресторан Амина”. Третья рота, с приданной противотанковой артиллерийской батареей, расположилась внизу у дороги, и ее задачей было, если вдруг что-то начнется, перекрыть выход из военного городка афганской дивизии. Разместившись на местах, роты начали благоустраиваться. Было холодно, в Кабуле в тот день стояла температура минус восемнадцать. А у нас печек нет, палаток нет. Тут нас очень сильно выручили наши “приписники”, мужики хозяйственные. Здание кафе было разбито, однако они быстро заколотили окна подручными средствами, изготовив из бочки печку и соорудив капельницу, по которой капала солярка. Худо-бедно, но температуру в помещениях для личного состава довели до плюсовой. Еще одна рота, которая сидела выше, где-то за дворцом, расположилась в старой кошаре - глинобитном здании, которое они приспособили для жилья. А вот 5-й роте, которая стояла внизу, пришлось хорошо померзнуть, хоть мы и отдали им все имевшиеся у нас палатки.

- Как в эти дни себя вела афганская армия?

- Она сидела в казармах, и никуда не дергалась.

- Но опасность она все равно представляла, так как не была разоружена?

- Безусловно, определенная опасность существовала, что кому-нибудь в голову взбредет двинуть армию против советских войск. Все могло произойти. Однако в подразделениях афганской армии работали наши советники, которые были подготовлены к нежелательному развитию событий. К тому же со стороны наших войск существовало определенное прикрытие некоторых афганских гарнизонов до тех пор, пока обстановка не успокоится.

- В первые дни нахождения на афганской территории Вы контактировали с кем-нибудь из афганского командования?

- Нет, я там был один, никаких афганцев рядом со мной не было. У меня своих проблем хватало, зачем мне еще афганцы.

- На тот момент обстановка у дворца Амина уже была спокойной?

- Да, спокойной, там уже только трупы собирали.

Офицеры батальона у ресторана Амина. На заднем плане дворец Тадж-Бек. Январь 1980 г.

- Эта обязанность легла на ваш батальон?

- Когда я подошел, увидел, что этим занимаются афганские солдаты под командованием одного из своих офицеров. Они собирали трупы, складывая их в кузов ЗиЛ-130. Афганский офицер показался мне смутно знакомым, но смущала афганская форма. Присмотревшись, понял - да это же мой Курбан Амангельдыев, туркмен, который у меня был командиром роты в Кизыл-Арвате. Я его окликнул: “Курбан!”, а тот, увидев меня, очень удивился и обрадовался. Оказалось, он был в составе “мусульманского батальона”, и именно они занимались сбором трупов. Группа “Альфа”, отработав свою задачу во дворце, сразу ушла, а все остальное легло на плечи “мусульманского батальона”. Этот батальон находился там еще дня два - три, а затем, когда в эфире стали говорить, что советские войска штурмовали дворец Амина, их быстро посадили в самолет и убрали из Кабула.    

Как оказалось, в этом “мусульманском батальоне” из четырех ротных двое - Шарипов на БМП и Амангельдыев на БТРах - были моими воспитанниками из Кизыл-Арвата. Шарипов был ранен во время штурма и его отправили в госпиталь. И некоторые взводные тоже были из Кизыл-Арвата. К тому же все они выпускники Ташкентского училища. Как потом оказалось, летом 1979 года по всему округу собирали офицеров среднеазиатских национальностей и вывозили в Чирчик, где из них сформировали отдельный батальон в составе разведывательной бригады. В “мусульманском батальоне” весь личный состав был азиатских национальностей, кроме расчетов “Шилок”. Причина проста - не смогли найти “шилочников”-азиатов, поэтому ими были исключительно славяне. Помню, командир батареи «Шилок» постриг голову наголо, усы у него торчали в разные стороны, и он всем своим видом смахивал на какого-то абрека.

- Вашему батальону “Шилки” не придавались?

- На тот момент нет. Но потом, когда мы участвовали в летних боях, одна “Шилка” у меня была. Но должен заметить, “Шилка” в горах довольно-таки слабовата.   

- “Мусульманский батальон” располагался там же, где и вы?

- Нет, они отдельно находились внизу, где у них имелись собственные помещения.

- Где разместился штаб батальона?

- Тоже в “ресторане Амина”. Я там нашел одну уцелевшую комнату, в которой мне поставили печку и было постоянно тепло, а друзья из “мусульманского батальона” мне дали двухъярусную кровать.

- При отсутствии кроватей, солдаты расположились на полу?

- По-разному: кто-то на полу, кто-то на какой-то мебели. Голь на выдумки хитра, куда деваться. Поднимали с пола разбитую мебель, собирали из нее какое-то подобие лежанок. Надо же было как-то выкручиваться из положения. 

- Как встретили Новый 1980 год?

- Новый год солдаты встретили, катаясь с горки, используя вместо салазок афганские тазы, обнаруженные в этом кафе. Ведь все-таки надо было как-то разрядить обстановку, создать радостное настроение.

- Новогодний салют в небо из оружия давали?

- Нет, тогда с этим было строго.

- Что было на праздничном столе?

- Да какой “праздничный стол”? Тогда еще и снабжение толком налажено не было. Питались тем, что привезли с собой - мясорастительные консервы и крупы. Повара у нас сразу, по прибытии на место, запустили ПАК-200 и кормили личный состав. Так что никакого “праздничного стола” - обычная еда, и все.

- Были ли во время вашего пребывания в Кабуле какие-нибудь протесты местного населения?

- В начале февраля над Кабулом поднялся натуральный вой. Не знаю, по какой причине они там завывали, может молились. Это был своего рода протест. Но местные силовые структуры сами разобрались с этим, подавили протест, нас не привлекая. Я отправил туда на разведку один из своих взводов, которым командовал киргиз Жора Чотбаев (лейтенант Чотбаев Абдыгул Абдрашитович, командир 3 мотострелкового взвода 5 мотострелковой роты - прим. ред.). Они прошли по городу, посмотрели обстановку, не выходя из брони, и возвратились обратно в расположение. Жора сообщил, что протестующими занимается царандой - местный аналог нашей милиции. Так что повыли они там часа два, и на этом все закончилось, никаких массовых беспорядков не произошло.

- Когда у Вас из батальона убрали приписной состав?

- Буквально через две - три недели. В течение января 1980 года их всех вывезли в Союз, а вместо приписного состава подразделения пополнили “срочниками”.

- На пополнение прислали молодых солдат?

- Да какие были, тех и присылали. В тот период личный состав в Афганистан собирали со всего Союза. Естественно, командиры не хотели отдавать своих лучших солдат, отдавали тех, кто проблемные, поэтому прибывший личный состав был далеко не лучшего качества. 

- Сколько времени провел батальон на охране объектов?

- Два месяца, до 23 февраля 1980 года. В этот день нас подняли по тревоге и перебросили на окраину Кабула, в район тюрьмы Пули-Чархи. Готовилась операция на юге Афганистана, в районе Джелалабада, где в провинции Кунар душманы заняли район по одноименной реке и подперли афганские части в соседнем с Джелалабадом городе Асадабаде. Линия фронта проходила почти по окраинам Асадабада, афганцы сами не справлялись, а наших войск там на тот момент еще не было. Этот район примыкал к Пакистану, поэтому существовала большая вероятность того, что он станет базой накопления сил для дальнейшего наступления на Джелалабад. Чтобы этого не допустить, наше командование решило провести войсковую операцию. Учитывая, что там находился большой душманский учебный центр, предварительно было рассчитано примерное количество необходимых сил. Один десантный батальон должен был высадиться на плато у населенного пункта Шигал и атаковать его сверху вниз. Мой батальон должен был атаковать этот кишлак в лоб по дороге, через горы. За мной должен идти еще один десантный батальон, который, после того, как мы захватим этот Шигал и пойдем дальше, должен на следующий день штурмовать уходящее от кишлака в сторону ущелье. Вот таков был план операции совместной с подразделениями воздушно-десантных войск. Изначально для этой операции готовили 1-й батальон нашего полка, но по определенным причинам его пришлось заменить.

- 1-й батальон по-прежнему находился на Саланге?

- Нет, его уже спустили вниз, и он дислоцировался в районе Теплого Стана. Но в момент начала подготовки к операции он тоже находился в районе Пули-Чархи. Однако командование решило, что 1-й батальон не сможет выполнить поставленную перед ним задачу, и было принято срочное решение поменять батальоны: 1-й батальон отправить на охрану, а 2-й батальон перебросить в Пули-Чархи для подготовки к выходу на Джелалабад.

Ночью 23 февраля мы поменялись, и я пошел со своим батальоном в Пули-Чархи, где до 27 февраля получали боеприпасы и занимались различными организационными моментами. После завершения подготовки мы отправились на Джелалабад. По перевалу, по серпантину. К исходу дня 27 февраля мы вышли к Джелалабаду и остановились в районе водохранилища. Ночь и весь следующий день простояли там, не двигаясь с места, а 29 февраля пошли в свой первый бой.

- Из-за чего произошла эта двухдневная задержка? Что не позволило сразу приступить к боевым действиям?

- А как сразу идти в бой после такого марша? Это не серьезно. Нужно технику и личный состав проверить, подготовиться. К тому же нам в Пули-Чархи задачу не ставили, и ее необходимо было получить уже на месте, определившись по карте что и где.

- Выходит, свое боевое крещение батальон получил там, под Джелалабадом?

- Совершенно верно. Это был первый бой с первыми погибшими и первыми ранеными. На тот момент все мы были необстрелянными, знали о ведении боевых действий чисто теоретически. Со мной рядом был командир полка подполковник Касымов Тулкун Юлдашевич. Мы с ним 28 декабря сидели, и я, зная, что завтра придется идти в бой, поинтересовался у него: “Товарищ подполковник, как построим боевой порядок? Я-то Академии не заканчивал, а у Вас академическое образование, должны знать”. Касымов ответил: “А бог его знает. Классически построим”. В общем, выстроили мы “кишку”: в голове колонны поставили танк с бульдозерным оборудованием БТУ, за которым шла разведрота, а за ней мои десять машин. Согласно Устава, 4-я рота исполняла обязанности головной и походной заставы. Вместе с командиром полка мы заняли места в приданной командно-штабной машине Р-145 “Чайка” на базе БТР, с аппаратурой кодированной ЗАСовской связи. Еще моему батальону были приданы танковая рота и батарея САУ “Акация”.

- Гаубичной артиллерии на колесном ходу с вами не было?

- Нет, достаточно было “Акации”, ведь там весь расчет находился под защитой брони. К тому же самоходные артиллерийские установки могли двигаться вместе с батальоном, а орудия, поскольку они для врага легкая цель, нужно держать в тылу, чтобы они стреляли с закрытых позиций. 

Когда начали движение, выяснилось, что душманы подорвали дорогу, и танк, используя БТУ, принялся закапывать образовавшиеся воронки. В результате, он сам завалился набок. Как только экипаж из трех человек покинул машину, моментально был обстрелян. Его командира, лейтенанта, сразу же убили, другого танкиста ранили, а третий уцелел. В результате наше движение застопорилось: дорога закрыта, никакого движения нет.

У десантников тоже все шло далеко не гладко, они просчитались. Высаживая их наверху, на плато, командование думало, что они сверху штурманут кишлак в маргеловском стиле, с тельняшкой нараспашку. Однако душманы пропустили их через себя, а затем сзади начали бить. Причем сразу определили среди них офицеров по висящей у них за спиной радиостанции Р-148. Эта радиостанция была небольшой и легкой, около двух килограммов, поэтому офицеры таскали ее самостоятельно. По антеннам душманы понимали, что это руководители, и таким образом методично выбивали всех офицеров. Две роты десантников были высажены на плато вместе, а третью роту высадили немного в стороне, и вышло так, что она, пройдя где-то стороной, вообще в бою не участвовала. Десантники сразу понесли большие потери. Десантный батальон - он сам по себе небольшой по численности, а тут сразу потерять тридцать семь человек. Двое из погибших в том бою - Мироненко и Чепик - стали первыми Героями Советского Союза, представленными к этому званию в афганской войне.

Руководил всей операций генерал-полковник Меримский, заместитель Командующего Сухопутными войсками, с которым мы поддерживали связь по радиостанции. Мы стоим, не можем пробиться дальше, и что нам делать - хрен его знает. А тут еще Меримский по радиостанции орет: “Десантники гибнут, и в их гибели виноваты будете вы!” В общем, операция пошла комом. Когда наша колонна встала, по броне моей “сто сорок пятой” машины стали стрелять из пулемета. А изнутри это слышалось, словно сверху горох рассыпали. Меримский ревет в радиостанцию, батальон стоит, а мы с командиром полка сидим и не знаем, что нам дальше делать. Сказал Касымову: “Я пошел. Что тут слушать, надо действовать”. Но надо еще под обстрелом как-то выбраться наружу. Открыл люк, выбросил через него автомат, а затем сам кое-как выбрался. Вывалился из люка, упал под колеса и сижу там на корточках, пригнувшись. Мимо меня идет лейтенант Стрижнёв, в полный рост (лейтенант Стрижнёв Юрий Станиславович, командир 2-го мотострелкового взвода 4-й мотострелковой роты 2-го мотострелкового батальона 180-го мотострелкового полка, погиб 8 марта 1980 года - прим.ред.), и говорит мне: “Товарищ капитан, здесь мертвая зона, она не простреливается”. Вот, пожалуйста - наглядный тип человека, который сразу адаптировался к создавшимся условиям. У меня тогда сердце колотилось от страха, а этот лейтенант спокойно разговаривал с комбатом. Ну а мне под огнем нужно было еще оценить ситуацию, решить, как убирать камни с дороги, как продвигаться вперед по разрушенной дороге. Чтобы не потерять людей, я приказал личному составу не вылезать наружу из-под защиты брони. 

Мост, через который нам нужно было пересечь огромный овраг, был подорван душманами. Края у оврага были острыми и высокими - как туда съехать? Хоть мы немного и подкопали съезд в овраг, его уклон все равно составлял около шестидесяти градусов. Перед спуском каждого механика предупреждали: “Едешь прямо вниз, на первой передаче. Ничего не делаешь, просто едешь, слегка притормаживая”. С большим трудом, преодолевая разбитые и разрытые участки дороги, танки и БМП, в конце концов, съехали в овраг, преодолев крутой спуск. Подобным образом нам удалось спустить вниз три танка и четыре БМП. Когда спускалась пятая БМП, механик дернулся и, поставив косо машину, застрял на склоне, не позволяя пройти оставшимся машинам до тех пор, пока мы его не вытащим. Чтобы не терять времени, я посадил 4-ю роту десантом на ту бронетехнику, которую удалось спустить, и под командованием начальника штаба капитана Данильченко отправил их к кишлаку Шигал на выручку десантникам. Эта группа, с ходу вступив в бой, потеряла четверо человек убитыми. К тому времени мы потихоньку раскопались, основными силами батальона пошли к кишлаку, и к вечеру этот Шигал был нами захвачен. Две роты десантников, которые там воевали, мы встретили и вывели в безопасную зону. А третья рота самостоятельно вышла откуда-то сбоку, целая и невредимая, даже не сделавшая ни единого выстрела. Вот так у меня завершился день 29 февраля 1980 года.

- Поскольку это было первое боестолкновение с душманами, и никакого боевого опыта никто не имел, была ли растерянность среди наших советских солдат?

- Что такое первый бой? Разумеется, все это произошло неожиданно. Но кто-то быстрее адаптируется к возникшей ситуации, как например лейтенант Стрижнёв, кто-то медленнее, а кто-то вообще не в состоянии адаптироваться - каждый воспринимает ситуацию по-разному. Ведь одно дело вести войну теоретически, а другое - практически. Но впоследствии мы все поняли, что это война, когда появились первые убитые и раненые, и, поневоле втянувшись в нее, пошли дальше. 

Все у нас было во время этого марша на Шигал: и танк перевернутый был, и БМП перевернутая. Ко мне подошел командир 6-й роты Джадайбаев с разбитым носом. Я ему: “Что случилось?” - “Да на БМП перевернулся. Мы её на гусеницы поставили и поехали дальше”. 

Вечером сидим с Касымовым на камне. Командир полка хоть и был узбеком, но мужиком был резким. Когда произошел первый бой, он сообразил, что, по сути, бой ведет комбат, а он не грамотнее меня в этом вопросе, поскольку это тоже первый бой и для него. Надо отдать командиру полка должное - он понял, что необходимо чтобы “первую скрипку” играл я, а он во всем должен меня слушаться. Когда сидели, Касымов спросил меня: “Что будем делать дальше? Нам завтра надо идти дальше по дороге, на Асмар”. Я махнул рукой: “Да пошло оно все… Завтра боевой порядок буду строить сам, по-своему”. Командир полка не возражал: “Делай, как считаешь нужным”. Пережив этот первый день, я уловил особенность боя в тех условиях и перестроил свою “кишку”. Впереди поставил танк с БТУ, за ним еще один танк под командованием командира 3-й танковой роты капитана Воронцова с задачей прикрывать первый танк. За этим танком разместил своих гранатометчиков на трех БМП, а позади расположился сам на своей “комбатовской” БМП-1К, потому что мне необходимо было видеть поле боя. Сразу за своей машиной я поставил две “Акации”. Всю эту передовую группу вывел на одну из двух своих радиостанций, а весь остаток батальона “посадил” на другую. Сделал это я по следующей причине. Первый бой показал, что когда весь батальон сидит на одной частоте - бардак и связи нет: кто-то один нажал тангенту - и все, никто не может выйти в эфир. В этот раз я предупредил, что никто голоса не подает, пока я его не вызову, не запрошу. 

Батальон у меня был хорошим, подготовленным, поэтому второй день мы начали уже совершенно по-другому. Рано утром, на рассвете, мы по дороге двинулись на Асмар. И очень хорошо это у нас получилось, потому что первый танк своим БТУ сбрасывал камни, лежащие на дороге, а второй танк прикрывал его. А если нас начинали обстреливать, то у меня имелся “кулак” в виде гранатометчиков и шедших позади САУ, находившихся на прямой связи. Я видел, откуда шел огонь, и давал цель прямо наводчику САУ: “С правой стороны, с противоположного берега реки, из дома ведут огонь. Видишь?” - “Вижу!” - “Снаряд под основание”. Четыре снаряда - и дом весь сел, никого в нем не осталось. Вот так и продвигались вперед, подавляя огнем цели. При этом у меня даже никто не высаживался из бронетехники.

Перед Асмаром был железобетонный мост, который мы успели проскочить так, что душманы нам ничего не успели сделать. Два танка и гранатометчики заняли противоположный берег, затем туда вошел я, а за мной подтянулся весь остальной батальон, и мы этот Асмар быстренько захватили. Оказавшись в Асмаре 1 марта, мы еще пару дней укреплялись там, прежде чем продолжить выполнение задачи.

Офицеры батальона с афганскими коллегами. Первый рейд. Поселок Асмар. Март 1980 г.

- В Асмаре вы находились вместе с десантниками?

- Нет. Один из батальонов вытащили из боя, и он на тот момент был никакой, практически небоеспособный. Другой батальон по-быстрому выполнил свои дела и его оттуда тут же убрали. И я со своим батальоном остался один в этих горах.

- Как поступили с погибшими и ранеными?

- Их сразу эвакуировали.

- Вертолетами?

- Нет, по земле. Потери у нас были лишь в первый день. На второй день у нас не было ни одного погибшего, даже раненых никого не было. Поскольку Асадабад и Джелалабад были рядом, всех раненых и погибших мы отправили туда и передали афганским медикам. Как я уже говорил, советских войск там еще не было, зато находились части афганского корпуса, в котором действовали наши советники. Мы передали им своих погибших и раненых, а они уже, кому требовалось, оказывали необходимую помощь и отправляли их дальше. Этой операцией руководил целый генерал-полковник, вокруг которого был сконцентрирован штаб, вспомогательная техника в виде вертолетов и прочего, и они подтянулись ближе к нам после захвата Асмара. 

- Климат в Джелалабаде совсем иной, нежели в Кабуле?

- Да, там, в Джелалабаде, тропики. Когда мы туда пришли, то увидели растущие на деревьях грейпфруты и лимоны. Но этот климат был довольно обманчивым. Напомню, на дворе стоял конец зимы - начало марта. В Джелалабаде было, конечно, теплее чем в Кабуле, но, когда мы зашли в горы, там, оказалось, было совсем не жарко.

- Командир полка Касымов все это время находился вместе с Вами?

- Да, он был со мной. Тем более, что это были первые боевые действия полка на территории Афганистана. Три батальона, которые первыми начали воевать в Афганистане - это мой батальон и два десантных. До этого там еще никто не воевал. Естественно, в подобных условиях, командир полка был со мной. У него было собственное “хозяйство” - разведрота, которая занималась охраной командира полка, и рота связи со своей техникой. Подполковник Касымов руководил их действиями, оставаясь со мной на связи и ставя мне задачи. Еще когда я шел с батальоном на Асмар, встретил сопротивление, о чем доложил командиру полка с просьбой прислать пару вертолетов: “Встретил небольшую группу противника. Пусть вертолетчики там немного поработают”. Касымов передал дальше Меримскому: “Большая группа противника мешает продвижению. Прошу прислать четыре вертолета!” В результате я сидел и с удивлением наблюдал, как прилетевшие четыре вертолета вели огонь по тому месту, где сидели душманы. Командир полка в этом плане был молодец - затребованное мной количество поддержки он умножал на двое и отправлял наверх, в штаб руководства операцией.

 Но Асмар не был конечным пунктом нашей задачи, он получился у нас просто базовым пунктом, в котором мы пробыли до конца марта. Закрепившись в Асмаре, мы ходили дальше, вплоть до пакистанской границы, продолжая выполнять свою задачу. Граница с Пакистаном оставалась открытой, и через нее на территорию Афганистана постоянно поставлялись боеприпасы и оружие. Заместитель министра обороны СССР, главный инженер Советской армии, пообещал министру обороны, что взорвет все дороги, ведущие из Афганистана в Пакистан, плотно закрыв границу. Поэтому нам поставили задачу ходить на пакистанскую границу с целью подрывать тропы. По карте дали маршрут, обозначив, какие тропы следовало уничтожить. Впоследствии, конечно, поняли, что это занятие бесполезное. Однако мне пришлось со своим батальоном поднимать на высокогорье ящики со взрывчаткой. А высокогорье давалось нелегко. Два бойца тащили этот ящик, и по ним было видно, что ни на что больше они не способны, даже стрелять. В одном месте мы вышли на пакистанскую границу, а там обычная тропа, по которой овцы ходят. Грубо говоря, ты взорвал в одном месте динамит, сделав яму, а они обойдут эту яму десятью метрами в стороне. Там через границу на машинах не ездили, там все ходили пешком - и овцы, и пастухи, и душманы. И для них яма от взрыва абсолютно не преграда. Там мы, конечно, помучались. В одном из рейдов в сторону пакистанской границы у нас снова случились потери, в один день мы потеряли сразу восемь человек.

- При выходе на минирование троп или при выполнении другой задачи?

- Мы шли в сторону границы с целью занять один из населенных пунктов. Вроде заняли его, а потом началась заваруха. В бой с нами бросили пакистанских пограничников, которые были одеты во все черное.

- Пресловутые “черные аисты”?

- Да, что-то типа этого. Они нас атаковали 5 марта, и в этот день я понял, что произошел некий перелом. После 5 марта мой батальон стал действительно управляемым, обстрелянным подразделением. Все события, прошедшие до этого, закаляли его, а с этого дня батальон стал действовать как четкий механизм. 

К границе мы шли по высокогорью, где еще продолжалась зима и вокруг лежал снег. Мы шли пешком, скорость была небольшой, и “кишка” колонны вытянулась. Один из моих радистов перед выходом надел на себя черную теплую куртку механика-водителя из экипажа нашей машины. Вдруг раздался выстрел, радист упал раненый. Стреляли именно по нему. Батальон тут же залег лицом в сторону выстрела, и ни один человек не открыл огня. Ни один! Все только наблюдали и ждали команды. Открывали огонь только тогда, когда каждому из них давали команду. В первые дни нахождения в Афганистане они еще могли от страха открыть беспорядочную стрельбу, стоило после чужого выстрела где-то чему-то шевельнуться. А тут не прошло и недели, как батальон участвует в операции, и уже стал управляемым подразделением, определился костяк офицеров, способных в боевой ситуации грамотно руководить своим личным составом. Хотя там уже пошли первые потери среди офицеров. В первых боях офицеры, командиры взводов, всегда шли впереди. Они были вынуждены вести за собой в бой солдат, так как были более всех подготовлены. При этом они, конечно, больше всех рисковали.

- К тому же они, наверное, выделялись формой одежды среди солдат?

- Да нет. На второй или третий день нас сразу приучили не выделяться из общей массы. Никаких погон, никаких офицерских сумок - все были одинаковы. Наши радисты сразу стали радиостанции обшивать защитными чехлами, чтобы их не было заметно, чтобы они не бросались в глаза. Антенну, при этом, запуская в рукав, чтобы та не торчала снаружи над головой. Душманы старались вычислять среди нас тех, кто с командирской сумкой или радиостанцией, и выбивали их сразу же.

В том же районе, в населенном пункте Барикот, мы освободили афганский пехотный полк, находившийся в осаде около двух месяцев, пройдя вдоль реки Кунар вверх по течению. Кстати, на тот момент у нас было неплохое взаимодействие с местным населением. Наш командир полка, узбек по национальности, сразу нашел общий язык с местными, даже свои лазутчики у него появились, которые отправились в сторону пакистанской границы, узнавая, где что находится. У командира полка это получилось просто отлично. Когда я возвратился с границы, Касымов мне сказал: “Знаешь, если бы ты прошел еще два километра дальше, то наткнулся бы на пакистанский полк, вооруженный тремя орудиями, который тебя там ждал”. То есть ему лазутчики уже об этом доложили. 

Когда мы шли на Барикот, дорога, идущая вдоль реки, была подорвана, и нас местные афганцы учили, как нужно восстанавливать дорогу. На месте подрыва выкладывался ряд камней, сверху которых укладывались ветки деревьев. Затем опять ряд камней и снова ветки. И так до тех пор, пока камни не выровняются с полотном дороги. То есть ветки использовались в качестве связующего звена вместо цемента, вместо раствора. По такой восстановленной дороге легкая техника и БМП проходили свободно, а вот танки уже не шли, потому что своими гусеницами они разворачивали, разваливали все это нагромождение из камней и веток.

- На вооружении батальона, кроме БМП, были БТРы?

- Нет, они мне по штату не положены - у нас полк был на БМП-1, это было основной боевой единицей. У меня было всего 2 БТРа, и оба они находились во взводе связи.

К концу марта - началу апреля мы вышли к Джелалабаду, встав у озера. К тому моменту туда пришла 66-я мотострелковая бригада, до этого мы были первыми из советских войск. Пока мы находились в горах, бригаду перебросили в Джелалабад, определив этот город местом ее постоянной дислокации. Видя, что из себя представляют подразделения бригады, я лишний раз убедился в том, что мой батальон - действительно боевой батальон. Мы встали ночью лагерем рядом с бригадой, и вдруг поднялась стрельба, в небо взлетели ракеты. Финалом всему стал залп гаубицы Д-30 по горам. Притащили того, кто первым открыл огонь: “Ты куда стрелял?” - “А я в горах заметил огонек” - “Да ты ведь даже не знаешь расстояния до этого огонька! Он, может, за двадцать километров где-то был”. Но лупили все от души, а это говорило о том, что у бригады не было никакой управляемости - бойцы делали, что хотели. К тому же они прибыли, не имея никакого боевого опыта, а мои бойцы все были обстреляны и для них подобное было дико.

После Джелалабада батальон отправился в провинцию Лагман, в населенный пункт Вулусвали Алингар, который находился неподалеку. Там мы, выполняя задачу, сломили сопротивление душманов и, заняв ущелье, открыли проход по нему. В ущельях, которых там было много, находились душманские базы, укрепрайоны и различные склады, поэтому они не позволяли никому из местных ходить в тех краях. Нам задачу поставили, мы свое дело сделали - пошли и очистили ущелья от душманов, которые отошли подальше. После нас в этот район вошли подразделения афганской армии и там остались. Ну, а мы, где-то в середине апреля, наконец-то возвратились в Кабул. Полтора месяца мы провели в горах, поэтому в полку нас встречали помпезно. Разместили батальон на стоянку в кабульском районе Теплый Стан, при этом сам полк находился в другом месте. На том месте, где мы расположились, ранее квартировал танковый полк нашей дивизии, который вместе с зенитчиками вывели обратно в Союз в качестве доказательства того, что Советская армия пришла в Афганистан временно. Отдельный ракетный дивизион имел на вооружении системы С-200, и в Афганистане был действительно никому не нужен, поскольку от него не было толку. Да и танки там в больших количествах тоже были не нужны - горы есть горы. После танкистов в их бывшем городке оставались палатки, поэтому этот городок отдали нам, возвратившимся из рейда. Когда мы шли в этот городок, командир дивизии полковник Миронов Валерий Иванович выстроил все части дивизии, которые были по маршруту нашего следования, и они встречали нас музыкой и развернутыми знаменами. В общем, встречали нас солидно. Поскольку наш батальон первым вкусил опыт афганской войны, в дивизии уже вовсю ходили слухи, будто капитан Кукса поднимал батальон, ведя его в атаку чуть ли не с криком: “Вперед!” Часто можно было наблюдать, как к офицерам и солдатам батальона подходили из других подразделений с вопросами: “А правда, что…?”

- Как осуществлялось обеспечение батальона всем необходимым во время этого полуторамесячного рейда? Например, топливом?

- Во-первых, выдвигаясь, мы взяли с собой большие запасы - у меня в обозе было порядка пятидесяти машин с топливом, боеприпасами и продовольствием. Во-вторых, осуществлялся дополнительный подвоз всего необходимого, осуществлялась эвакуация раненых, вывозили тела погибших. Все эти вопросы решались оперативно.

- В списке погибших по 180-му полку есть шесть фамилий с пометкой “погиб 4 марта 1980 года. Асмар. Засада”. К тому же некоторые из них указаны, как военнослужащие 1-го батальона. Что там произошло и откуда взялся 1-й батальон?

- На самом деле, это не в Асмаре произошло, а в Дангаме. Погибли солдаты из минометной батареи 1-го батальона, которую мне придали на время рейда. Эта батарея уже была подготовлена к рейду, а мои минометчики еще занимались и не прошли необходимую подготовку. Тогда командованием было принято решение мою минометную батарею не трогать, оставить в Кабуле, а вместо нее придать батарею 1-го батальона. Кроме минометчиков, в тот день погиб и начальник артиллерии полка подполковник Горобец.

- Батальон действительно угодил в засаду?

- Никакой засады там не было. Мы взяли поселок Дангам, закончился бой, и все вышли на окраину. Я сидел с минометчиками, слева от меня расположился Горобец и двое офицеров батареи. Пригревало солнце, и мы расположились, прислонившись спинами друг к другу. Бой закончился, стояла тишина. И вдруг - бах! - выстрел. Почему-то душманы в качестве цели выбрали не меня, крайнего, а соседа - подполковника Горобца, которому пуля угодила в область сердца. Сразу начался обстрел. Несколько минометчиков бросились к Горобцу, намереваясь вынести его, но душманская пуля угодила в запал гранаты Ф-1 на поясе одного из них. Радиус убойной силы осколков оборонительной гранаты двести метров, поэтому от взрыва гранаты погибло сразу несколько человек. Если бы пуля угодила в наступательную гранату, то такого результата не было бы. В тот день мы потеряли восемь человек, из них пятеро погибших было не из состава моего батальона, а из минометной батареи 1-го батальона. Но несмотря на это, на тот момент эти бойцы были со мной, были моими подчиненными.

- После возвращения в Кабул батальону дали время на отдых?

- Первым делом мы стали приводить себя в порядок. Помылись, побрились, переоделись - ведь в Кабуле стояло уже почти лето, и было очень тепло. Всем было интересно, как у нас все прошло, подходили, расспрашивали. И не просто любопытствовали, а старались перенимать наш боевой опыт. Например, артиллеристы “допрашивали” меня, как себя в боях показала минометная батарея, на что я честно ответил: “Толку от ваших минометов в горах никакого нет”. У меня были 82-миллиметровые минометы, и от них действительно никакого толку не было.  Когда мы впоследствии ходили в рейды, то брали с собой всего две минометные “трубы”, а остальная батарея несла на себе мины.  Перед тем, как открыть огонь, миномету нужно пристреляться. Но в горах не грунт, а камни, поэтому неподвижно установить миномет не получится. Вроде бы и пристрелялся с первого выстрела, но - раз! - от выстрела плита минометная сдвинулась, и миномет нужно пристреливать по новой. В первое время боеприпасы к минометам давали старые, чуть ли не времен Великой Отечественной войны, поэтому были случаи, когда они попросту не взрывались, а то и вовсе не вылетали из ствола. А взрыватель-то уже взведен! И приходилось аккуратно наклонять трубу, чтобы боец мог руками поймать эту мину, выползающую из ствола.

- Как поступали с такой миной?

- Да выбрасывали, и все. После того, как я сообщил о подобных случаях, нам стали присылать мины посвежее.

Ну, а лучше всего себя показали там станковые гранатометы АГС-17, которые быстро устанавливались, быстро пристреливались и вели огонь сразу на поражение.

- По возвращении из рейда, Вам, как командиру батальона, много пришлось писать бумаг по проведенным операциям, по имевшимся потерям?

- Нет, насколько помню, ничего я не писал. Говорить - говорил, но не писал. 

- Во время нахождения в рейде готовились ли Вами ежедневные отчеты, передаваемые в полк или в дивизию?

- Нет. Ведь со мной рядом находился командир полка, который и так знал обо всем. Ему я докладывал, с ним мы планировали действия на следующий день, поэтому подготовка отчетов была не моей задачей - отдуваться приходилось подполковнику Касымову. Да и впоследствии, когда мы вели боевые действия в горах летом 1980 года, никакой писанины от нас не требовалось. А вот политработники - те да, писали много. Замполиты рот писали замполиту батальона, а тот готовил сводную записку и отправлял ее в полк, откуда ему знатно компостировали мозги. Моим замполитом был Александр Алексеевич Блинов, и как только наступал вечер, он сидел, обложившись этими бумагами: “Это надо отправить, эту сводку надо сообщить”.

Командир батальона Кукса В.П. докладывает Члену военного совета Туркестанского округа и командиру дивизии о возвращении с рейда. В центре командир полка подполковник Касымов

- Замполиты у вас были боевыми?

- У меня было четыре замполита, и я скажу, что все они были нормальными офицерами. Хоть и со своими “прибамбасами”, но боевые условия показали, что это надежные ребята.

- Наверняка в боевых условиях они еще старались вести политико-воспитательную работу?

- Почему “старались”? Они обязаны были это делать! Тем более, что мы ушли и никто из нас совершенно не знал, что в эти дни делается дома, на Родине, в Союзе. Я разрешил в каждом взводе иметь по одной трофейной магнитоле, чтобы через ее радиоприемник можно было послушать какие-то новости. Если удавалось поймать одну из советских радиоволн, то все старательно слушали, что там происходит в мире и стране, а замполиты даже записывали эти новости, чтобы потом распространить среди солдат во время политинформаций. Вообще, боец никогда не должен сидеть без дела, поэтому я всегда старался их чем-то занять. Например, когда мы стояли где-то в лагере, я устраивал им строевые смотры, и даже на прием пищи они у меня ходили с песней.

- В горах?

- Нет, в Кабуле. В горах было не до этого, там каждый питался по отдельности. А вот когда возвращались обратно в базовый лагерь, снова начинали обычную солдатскую жизнь - чистый подшитый подворотничок, утренний осмотр, на прием пищи строевым, а обратно с песней. Много строевой ходить там не получалось - топая, сапогами поднималось много пыли, которой и без этого хватало. Утром я выгонял личный состав на физическую зарядку и гнал его на гору, которая находилась перед нашим лагерем. Солдаты карабкались туда, а я подгонял их обрезком резинового шланга в металлической оплетке, сразу предупредив: “Последних буду бить”. Спустя некоторое время все они стали бегать, как лоси. До сих пор бойцы со смехом вспоминают, когда мы встречаемся: “Помнишь, комбат, как ты нас на гору гонял резиновым шлангом, а мы от тебя убегали?”

- Во время рейда требовали соблюдения формы одежды подчиненными?

- Да ну, какая там форма одежды… Летом как-то попытались сделать строевой смотр полку, чтобы все в строю стояли в касках. А после окончания строевого смотра предстояло отправиться в горы. И тут каждый снимал с себя всю эту ерунду и надевал то, что считал нужным - какой-нибудь комбинезон на голое тело или маскхалат. Ноги вместо сапог обували в кеды, потому что специальной горной обуви у нас не было, а в той, что имелась, сложно было ходить по горам. Каски мы с собой не брали. Помню, в один из первых дней пуля, пробив навылет каску, угодила в голову сержанту Макарову, и у того в каске остались все его мозги.

- Бронежилеты у вас имелись?

- Тогда бронежилетов у нас еще не было, они имелись лишь у десантников, и то были очень старого, чуть ли не времен войны, образца. После операции в районе кишлака Шигал, десантников стали заставлять носить бронежилеты. Они нам потом жаловались: “Тяжелые, зараза, такие, веса в них килограмм пятнадцать, замучаешься их таскать”.

- Долго вашему батальону пришлось находиться в расположении?

- Нет. Отдохнув и приведя себя в порядок, мы снова отправились в рейды в районе Кабула. Потом я уехал в отпуск и без меня батальон ходил в Панджшер, а когда возвратился из отпуска, батальон снова находился в Джелалабаде. Я отправился туда и вместе со своими бойцами проводил рейды по старым местам - Вулусвали Алингар, провинция Лагман. После этого мы отправились в Газни.

- С какой задачей?

- На тот момент в Афганистане имелись целые районы, куда местные жители не пускали правительственные войска. Нашей задачей было пробить дороги в эти районы. И в окрестностях Газни был один из подобных районов, в котором мы действовали совместно с десантниками: они шли в этот район с одной стороны, а с другой, вдоль ущелья, навстречу десантникам шел наш полк силами 1-го и 2-го батальонов. К тому времени мы все были обстреляны и знали, что к чему, знали, что нужно держать высоты и старались, чтобы высота была за нами. Ведь там, в горах, кто выше, тот и пан.

- Пока батальон шел в колонне, по вершинам шел разведвзвод?

- У нас техника шла до определенного места, мы продвигались на ней, пока была такая возможность. Затем, уперевшись куда-нибудь, где нет дороги и техника дальше уже идти не может, мы использовали в качестве дорог русла рек. Наши БМП шли до тех пор, пока на их пути не стали появляться большие валуны, которые технике невозможно было объехать. Тогда колонна останавливалась, мы высаживались из машин, технику отправляли в базовый лагерь, а сами пешком шли дальше, выполнять задачу. В горах все боевые действия, в основном, происходили в пешем порядке, потому что там очень сложно и ходить, и воевать. Однажды мы вели бой на высоте около трех тысяч метров. Помню, у меня в Асмаре офицеры сидели и разговаривали о том, что будут делать, когда возвратятся в Союз. Один из них сказал: “Приеду, куплю экскаватор”. Другие удивились: “На хрена тебе экскаватор?”- “Буду горы срывать, ровнять их. Настолько они мне здесь уже надоели”.

Боевые действия в горах придавали нам боевого опыта. Днем там было жарко, бушлат носили на голое тело, а ночью температура опускалась чуть ли не до минусовых значений. Внизу вода - вот она, ручьи звенят. А когда поднялись на три тысячи метров, там все, воды нет. Случайно нашли какую-то лужу, бросили в нее обеззараживающие таблетки и бойцы выпили ее всю за пять секунд. Нам с вертолета попытались сбрасывать резиновые емкости с водой, но те разбивались, ударившись о камни. Учитывая этот опыт нехватки воды, на следующий выход уже все имели при себе дополнительные фляги и держали необходимый запас воды. Боевой опыт набирался постепенно и передавался следующим, тем, кто приходил на замену. Даже когда приходило молодое пополнение в батальон, минимум три четверти подразделения уже были обстреляны, а заменялась всего одна четверть личного состава.

- Как в Кабуле осуществлялось снабжение батальона водой?

- Водоснабжение было организовано буквально с первых же дней. Мы пользовались водокачками, которые были неподалеку. Все эти водонапорные башни были сразу взяты под охрану, и каждый день к ним ходила наша водовозка, обеспечивая батальон водой. Воду из этих источников брал не только наш батальон, но и другие наши подразделения, расположившиеся в Кабуле

- Вы с собой на машинах возили запас воды?

- Возили, но небольшой, потому что там, в горах, проблем с водой не было - она в избытке имелась в чистых горных реках. В отличие от высокогорья.

- Насколько хорошо батальон был оснащен перед входом в Афганистан в хозяйственно-бытовом плане?

- Было то, что полагалось по штату. С вещевым довольствием проблем не было, а вот бытовая составляющая, конечно, была слабой. Явно не хватало палаток, печек.

- Как было организовано питание батальона в Кабуле?

- У меня имелись кухни ПАК-200, у меня был взвод обеспечения, поэтому готовилась горячая пища для личного состава. Единственный недостаток был в том, что набор продуктов для приготовления пищи был довольно слабым и однообразным. Особенно в те дни, когда мы только пришли в Кабул и снабжение еще не было налажено должным образом. А тут с наступлением лета возникла проблема сохранности продуктов от жары, ведь холодильников не было. Помню, однажды привезли капусту, так мы ее ели целую неделю - каждый завтрак, обед и ужин. Хранить ее негде было, поэтому нам ее отдавали со словами: “Делайте с ней, что хотите”. Очень сильно выручали мясорастительные консервы, которые шли на приготовление пищи: утром и вечером каша из мясорастительных консервов, а днем суп из них же.

- Тушенка имелась в рационе?

- Она была, но, к сожалению, очень мало.

Во время рейдов с питанием было немного полегче. Я обычно разрешал пристрелить какую-нибудь корову, бойцы ее разделывали, и батальон питался свежим мясом. Иногда можно было слышать от бойцов: “Скорей бы в рейд, хоть поедим нормально”.

- Офицеры и прапорщики батальона питались отдельно?

- Нет, мы питались все вместе. Уровень батальона не предусматривает отдельного питания, поэтому автомобильные полевые кухни ПАК-200 готовили сразу на всех.

- Табачное довольствие солдатам выдавалось?

- Выдавалось. Но на тот момент эта система еще не была налажена, поэтому курильщики иногда испытывали трудности отсутствия курева.

- Пользовались ли вы, при выходе в рейд, услугами местных проводников?

- Нет, когда я выходил в горы, я никогда не брал себе проводников. Мы самостоятельно ориентировались по картам.

- Карты были современными на тот момент?

- Более-менее нормальными. Во всяком случае, мы на местности не терялись.

- Во время участия в операции, Вы знали, кто вам противостоит, кто командует вашим противником?

- Только если об этом сообщали разведчики из вышестоящего штаба. И то это был далеко не факт. Потому что первое время какая там разведка - ни налаженной толком агентуры, ничего.

- Как осуществлялось взаимодействие с авиацией?

- С самолетами был один неудачный вариант. Они тогда еще были не настолько совершенны как сейчас, и бомбы бросали по видимости цели. Мне же нужно было, чтобы авиация отбомбилась по гряде, на которой сидели душманы и ждали нас. Самолет, маневрируя, зашел в ущелье, и с малой высоты сбросил бомбу с замедлителем, чтобы точно попасть в цель, при этом не угодив под разрыв боеприпаса. И я наблюдал, как эта бомба падала, вроде бы, прямо на цель, но затем начала скатываться по склону до тех пор, пока работал замедлитель, и взорвалась совершенно в другом месте, не причинив вреда душманам. Что касается вертолетов, то их огневые способности на тот момент тоже были довольно слабыми. Ну, стреляли они НУРСами. Так если ты спрячешься за камнем, то никакой НУРС тебя там не достанет. Но надо отдать должное вертолетчикам, они здорово помогали нам при эвакуации раненых, в этом взаимодействие было сразу налажено. Когда у меня был ранен замполит и убит один из бойцов, вертолет, прилетевший за ними, сел прямо под огнем. Душманы стреляли по нему чуть ли не в упор, перебив ему все, что можно, но экипаж “на аварийке” смог взлететь и добраться аж до Кабула, приземлившись прямо у госпиталя.

- Чем был вооружен командир батальона?

- Пистолет я с собой не брал, у меня всегда с собой был АКМ калибра 7.62 миллиметра.

- Каким гранатам отдавалось предпочтение?

- Брали больше наступательных. После первого рейда все мои бойцы поняли, что прежде чем войти в дверь, туда следует бросить гранату, и лишь затем заскакивать в помещение самому. А для этого больше всего подходили наступательные гранаты, у которых разлет осколков небольшой, всего пять метров.

- Вышестоящее командование посещало расположение батальона?

- Самым высоким начальством, которое ко мне приезжало, был командир дивизии Миронов. Больше никто к нам не наведывался. Во время первого нашего рейда однажды встречался с генерал-полковником Меримским, который осуществлял руководство операцией. Когда мы осенью находились на операции в провинции Лагман, прилетал заместитель командующего 40-й армией по боевой подготовке заслушивать нашу готовность к ведению боевых действий, которые должны были начаться на следующий день. 

- Контакты с местным населением были частыми?

- В Кабуле мы с ними практически не контактировали. Иногда, когда я выбирался в город, заскакивал на рынок, чтобы купить каких-нибудь овощей - вот там и контактировал, общаясь с продавцами. Из афганцев мы чаще общались с их военными, потому что когда отправлялись в горы, с нами обычно шел и афганский батальон. Правда, в бой афганцы особо не рвались.

- Какие наказания могли понести солдаты за нарушение дисциплины? Ведь гауптвахты у вас не было.

- Я скажу, что у меня батальон был нормальным и ничего экстраординарного в плане нарушения дисциплины в нем не было. Когда начались боевые действия, тут уж сразу стала видна “дурь” каждого, даже если это он всячески скрывал. Но коллектив был здоровым, и роты вполне “переваривали” любые негативы, перевоспитывая нарушителей дисциплины. Вообще мой опыт показывает, что эти наши, так называемые “казарменные хулиганы”, в экстремальных боевых ситуациях, как правило, “ломались”, и вся их спесь внезапно исчезала. А на первый план выходили те, кого мы раньше даже и не замечали, которые просто нормально служили. Эти солдаты-работяги выходили на первый план, ведя за собой всех остальных. И пыл любого хулигана сослуживцы могли остудить, намекнув: “Будешь выделываться, получишь пулю. И спишут тебя, как боевую потерю”. 

- Доводилось брать душманов в плен?

- Брали. Обычно всех, кого брали в плен, отдавали афганцам, которые шли вместе с нами: “Разбирайтесь с ними сами. Нам они на хрен не нужны”. Хотя должен заметить, что сами душманы неохотно сдавались в плен. Афганская война в целом сильно отличается от нынешних войн. Сейчас ты даже не узнаешь, чем именно тебя ранило или убило, весь огонь ведется на расстоянии, а афганская война была еще из разряда тех войн, что ведутся лицом к лицу. У них стрелковое оружие, и у нас стрелковое оружие. Потому что, когда в горы идешь, вся техника и артиллерия остаются на равнине. Та же “Акация” стреляет примерно на семнадцать километров, и если ты зашел в горы километров на десять - пятнадцать, то все, у тебя уже нет никакой артиллерийской поддержки. То, что ты несешь на себе - с тем ты и воюешь. Аналогично было и со стороны противника: они несли на себе все свое вооружение - те же самые автоматы, те же самые пулеметы, те же самые гранатометы. Но у душманов было одно преимущество: мы поднимались в горы, наступая, а они нас там уже ждали, находясь в обороне. И первый выстрел, как правило, был за ними.

- Оружие брали в качестве трофеев?

- После возвращения из нашего первого полуторамесячного рейда нужно было писать отчет о том, сколько противника было нами уничтожено. Ротные начали “рисовать” мне цифры в тридцать, сорок, сто уничтоженных душманов. Я на них посмотрел и сказал: “Так, ребята. Если считать по цифрам из ваших докладных, то мы уже пол-Афганистана уничтожили, и не понятно, кто с нами сейчас воюет. Поэтому теперь будет считаться, что противник уничтожен, если вы принесете единицу оружия. И не гладкоствольного какого-нибудь “мультука”, а нарезного - немецкий “маузер”, английский “бур” или автомат. Только тогда будет считаться, что владелец этого оружия уничтожен, и это пойдет в зачет роте или взводу”. Потом, когда в районе Газни мы набили много душманов, мои бойцы шли, увешанные трофейным оружием. У меня довольно много ребят было из Западной Украины, все они были невысокого роста. И вот идет он, мой автоматчик, и тащит на себе две - три единицы трофейного нарезного оружия, чтобы сдать его и доказать, что он уничтожил противника. После введения мной этого правила общая сводка сразу упала, зато доклады стали более-менее реальными.

- Оставляли что-нибудь из трофеев в подразделениях в качестве дополнительного вооружения?

- Можно было и оставить. Но чего-то такого “солидного” среди захваченного вооружения не было. Что мы у душманов возьмем? У нас свои автоматы, свои пулеметы, свои снайперские винтовки. Ну, допустим, возьмем мы во время рейда себе из трофеев какой-нибудь ДШК. Так эту “дуру” надо таскать на себе, да еще и где-то боеприпасы для нее брать. А вот то, что поменьше, например, различные пистолеты, брали себе для интереса - походить, пофорсить.

- Какие слухи ходили в солдатской среде относительно того, сколько времени вам предстоит пробыть в Афганистане?

- Разговоры разные шли, в том числе и среди офицеров, потому что никто толком не знал, как оно сложится дальше. Эту ситуацию можно назвать “определенная неопределенность”: да, вошли, но что будет дальше - никто сказать не мог.

- Коснемся вопроса денежного довольствия. Чеки Внешпосылторга солдатам выплачивались с первого дня нахождения в Афганистане?

- Чеков сразу не было, они появились уже потом. Офицеры начали их получать спустя, примерно, полгода, когда в Афганистане стали появляться “первые ростки” Военторга. А до этого деньги, если они у кого-то имелись, тратить, по большому счету, было негде. Одновременно с выплатой чеков, всем военнослужащим Советской армии денежное довольствие в Советском Союзе зачислялось в рублях на сберкнижку.

- Душманами велась минная война?

- В то время она была еще в зачаточном состоянии, но минирования все-таки происходили, например, у меня подорвалась одна из БМП. Однако массового характера это не носило, хотя при прохождении по маршруту нами в любом случае использовались идущие впереди танки с катковыми тралами.

- Командир батальона мог понести наказание за потери среди своего личного состава?

- Не только мог, а так и должно быть. Но не просто за потери, а за неоправданные потери в результате своих непрофессиональных действий. Например, не проявил предусмотрительности и завел свое подразделение в засаду. В конце концов, командир отвечает за жизнь своих подчиненных.

- Как работала наградная система в первый год нахождения наших войск в Афганистане?

- Мы слишком строго подходили к награждениям, критерии оценки были у нас серьезными. Среди моих бойцов из батальона, которые первыми уходили домой из Афганистана, было очень мало награжденных. Сейчас, с высоты прожитых лет, я смотрю на это и понимаю, что не надо было жадничать, потому что люди этого заслуживали. А мы старались оценить, кто действительно лучше, а кто хуже, кто достоин награды, а кто не достоин.

- Убывая в отпуск и пересекая государственную границу СССР Вы имели при себе заграничный паспорт?

- Нет, в то время он еще не требовался - ни когда входили, ни когда в отпуск отправлялся. А входили в Афганистан мы вообще по списку. Мой начальник штаба батальона со своего БМП на ходу протянул этот список пограничнику - вот и вся проверка документов. И когда я убывал в отпуск, тоже никаких проблем не возникло. У тех, кто прилетел в Союз, на аэродроме проверили удостоверение личности с отпускным удостоверением, и все. Скажем так, подход на пограничном контроле был чисто формальным.

- Когда возвращались обратно, тоже все было формальным?

- На обратном пути, в Ташкенте, у нас был пункт сбора на военном аэродроме Тузель, где собирались все возвращавшиеся из отпусков и командировок. По мере того, как народ набирался, их грузили в самолеты, идущие в Кабул. Не всегда попадался подходящий самолет, поэтому на этом пункте сбора летом можно было провести и трое суток, проспав все эти дни на траве у взлетной полосы. Для перевозки личного состава, как правило, использовались самолеты военно-транспортной авиации - Ан-12, Ил-76 и даже Ан-22 “Антей”, на котором мне довелось однажды лететь. Еще через границу часто летали санитарные Ил-18, которые в Афганистан везли личный состав, а обратно вывозили раненых. На тот момент в Афганистане еще не были развернуты наши военные госпитали, лишь в аэропорту Кабула работал медсанбат 103-й воздушно-десантной дивизии, где занимались первичной сортировкой раненых. Они же принимали и тела погибших, причем всех, а не только десантников. После процедуры опознания там была организована процедура укладывания тел в цинковые гробы, которые запаивались и отправлялись дальше, в Союз, когда оттуда приходил “тюльпан”. Обычно гробы забирал Ан-12, и в Союзе развозил тела погибших по определенному маршруту. 

- Насколько мне известно, в Вашем подчинении проходил службу Герой Советского Союза Руслан Аушев.

- Да. Он ко мне в батальон пришел в Асмаре. В 1979 году Аушев служил в Орджоникидзе, где был начальником штаба медицинского батальона. А когда мы вошли в Афганистан, этот орджоникидзевский медицинский батальон отмобилизовали, доукомплектовали, и, загрузив в самолет, перебросили в январе или феврале 1980 года в Кабул, введя уже готовым в состав нашей дивизии. Потом, когда начались боевые действия, когда наш батальон начал воевать, у Аушева взыграла кавказская кровь и он начал “долбить” комдива полковника Миронова: “Я хочу воевать. Отправьте меня в действующий батальон”. Примерно в марте месяце у меня открылась вакансия заместителя начальника штаба батальона. Чтоб Вы понимали: у себя в медицинском батальоне Аушев находился на майорской должности, а у меня должность замначштаба батальона была всего лишь капитанская. Видимо, он все-таки “достал” комдива, потому что тот сказал: “Хочешь, к Куксе пойдешь? Но на капитанскую должность”. Аушев согласился: “Пойду”, и прилетел ко мне в Асмар вертолетом. Несмотря на занимаемую должность, Руслан Аушев большую часть провел рядом со мной, и, поскольку начальника штаба батальона постоянно не было на месте, он исполнял его обязанности. 

- По какой причине отсутствовал начальник штаба батальона?

- По разным причинам: то болел, то еще чего.

В боевую работу батальона Руслан Аушев влился довольно быстро. Впоследствии, когда я ушел с должности командира батальона, Аушев уже официально занял должность начальника штаба батальона. Буквально через полгода после этого комбат ушел в Союз, и его назначили командиром нашего 2-го батальона. В 1982 году Руслан Аушев получил звание Героя Советского Союза за боевые действия в Панджшере, и его отправили на учебу в Академию имени Фрунзе. В 1984 году он закончил Академию и снова попросился в Афганистан. В полк он вернулся уже начальником штаба 180-го полка, пробыв там больше двух лет, пока не получил тяжелое ранение. У Аушева было двое братьев, они все трое закончили Орджоникидзевское общевойсковое училище, и втроем прошли через Афганистан. Один из братьев Аушевых, Адам, был командиром дивизионного разведбата, находясь в Афганистане в то же время, что и Руслан. А в 1986 году в наш 180-й полк пришел на должность командира роты их младший брат Багаудин.

- Впоследствии среди личного состава Ограниченного контингента советских войск в Афганистане свирепствовали такие болезни, как гепатит, малярия, тиф. А как обстояли дела с заболеваемостью на первом этапе нахождения там наших войск?

- Сложно обстояли дела. Малярии у нас не было, но вот гепатит был сильный. Видишь, что боец пожелтел - отправляешь его в Кабул, а там дальше с ним будут заниматься те, кому положено. Другого способа и не было, как только убрать его из подразделения. Антисанитария в Афганистане была ужасная. Из рейдов мы возвращались все вшивыми. Единственными не вшивыми были я, Руслан Аушев, зампотех и замполит батальона. У нас была машина МТО-АТ (мастерская на базе ЗиЛ-131, предназначенная для технического обслуживания и ремонта автомобильной техники в полевых условиях - прим. ред.), которую зампотех держал и никого к ней не подпускал. Это была единственная не вшивая машина, в которой мы спали, когда были в рейде. Когда батальон возвращался в Кабул, там разворачивали моечную аппаратуру и все шли мыться под горячим душем. С себя снимали все обмундирование, а после душа переодевались во все абсолютно новое. Все, что привезли с собой, все, что было в БМП, закладывали в ДДАшки (дезинфекционно-душевая установка на базе автомобиля - прим. ред.) и там парили, уничтожая вшей. Во время рейдов главной причиной завшивленности было не то, что не имелось возможности помыться, а то, что в населенных пунктах приходилось соприкасаться с бытом местного афганского населения. Там эти вши были кругом -  зашел в кишлак, и хочешь ты этого или нет, но этих паразитов цепляешь на себя в любом случае.

- Когда у Вас закончился срок афганской командировки?

- Я ушел оттуда в ноябре 1980 года, потому что еще до Афганистана поступал в академию за границу, и меня отобрали кандидатом для поступления в кубинскую академию. В мае меня вызвали в Москву для сдачи экзаменов, я сдал их и продолжил воевать. В ноябре в Москве начали собирать тех, кто поступил, для отправки на учебу за границу. А меня нет, я воюю. Пришлось из Афганистана меня вызывать силой приказа. Из дивизии прислали за мной вертолет, выдернув с гор, и я прямо с рейда отправился на учебу.

- То есть Вы даже не дождались своей замены?

- Нет. Там просто произошло внутреннее продвижение вперед по должностям: начальник штаба стал комбатом, а Руслан Аушев стал начальником штаба.

Обучение советских офицеров в академиях других стран проходило в рамках обмена слушателями. С 1980 года советские офицеры учились в академиях таких социалистических стран как ГДР, Польша, Чехословакия, Куба и Болгария. Существовала квота - по три человека на курс. На Кубу я не попал, поскольку после сдачи экзаменов в Главном управлении кадров Министерства обороны СССР один из генералов мне сказал: “Ты уже воюешь, уже опыт имеешь. Зачем тебе Куба? Поезжай в Германию, к немцам”. А мне было абсолютно все равно, где проходить обучение: “Немцы, так немцы”. Но оказалось, что немецкая группа уже была сформирована, и меня включили в состав чехословацкой группы. Так что вместо Кубы я проходил обучение в чехословацкой академии, в городе Брно.

В академии я проучился три года и восемь месяцев. По окончании, в 1984 году, меня оставили служить в Чехословакии, офицером оперативного управления Центральной группы войск. Через год я стал проситься в войска, сославшись на то, что служба в штабе - это не мое. В то время на должность командующего Центральной группой войск был назначен Виктор Федорович Ермаков, который мою просьбу поддержал, и с 1985 года по 1989 год я командовал 280-м гвардейским мотострелковым полком, дислоцировавшимся в населенном пункте Богосудов, и входящим в состав 18-й гвардейской дивизии. Это был самый дальний, самый западный полк Центральной группы войск.

- Вы командовали полком до самого его вывода?

- Нет, я уехал из Чехословакии раньше. Революция у них произошла осенью, а я уехал оттуда в мае, потому что был назначен начальником штаба мотострелковой дивизии в Волгограде. 9 мая 1989 года я попрощался с полком, и уехал в Союз, где в 1994 году завершил свою военную службу. Впоследствии, по просьбе Руслана Аушева я приехал в Ингушетию, и с 1995 года стал у него министром по чрезвычайным ситуациям. Поначалу это была гражданская должность, но в 1997 году Шойгу подчинил себе гражданскую оборону страны, и все, включая самого Шойгу, стали военными. Поэтому мне тоже пришлось снова надеть форму и продолжить служить. В Ингушетии я пробыл до 2002 года, а службу в МЧС окончательно закончил в 2005.

- Как Родина отметила Ваше участие в афганской войне?

- Орденом Красной Звезды и досрочным присвоением звания “майор”. Когда мы возвратились из первого рейда, дали команду всем офицерам моего батальона, у кого прошло полсрока выслуги на звание, за участие в боевых действиях присвоить очередное звание досрочно.

- Афганистан долго Вам снился?

- Долго, еще лет десять после возвращения оттуда. Сейчас уже не снится, а вот первые пять лет снился постоянно, причем так, словно это не сон, а явь.