- Я родился в Житомирской области, в ста километрах от Киева, и жил там до восемнадцати лет, пока не пошел в армию. Попал в Германию, в автомобильную “учебку”. Отучившись там полгода, получил звание “сержант” и отправился в войска. По окончании службы остался там же, продолжив служить в звании “прапорщик”.
- Вы прошли соответствующую подготовку?
- А как же. Полгода проучился в Ленинграде, в артиллерийской учебке, несмотря на то, что сам являлся автомобилистом. Там получил звание “прапорщик” и возвратился в Германию.
- В ту же самую часть?
- Нет. Я был в штабе дивизии, в комендантской роте, а по возвращении получил назначение в артполк, находившийся рядом со штабом дивизии, на должность техника артдивизиона.
- Пойти учиться на прапорщика было Вашим личным решением, или Вас агитировали?
- Там агитировали всех. У меня так сложились жизненные обстоятельства, что не хотелось возвращаться на родину, поэтому я остался в армии и следующие семь лет прослужил в Германии, заменившись оттуда во Львов в 1982 году. В то время все, особенно украинцы, старались найти связи и возможности по замене отправиться служить в Прикарпатский военный округ. Но на тот момент Киевский и Прикарпатский округа были своего рода “пересыльными пунктами” на пути в Афганистан. В 1983 году меня отправили в Афганистан, и я уже дошел до штаба округа, но мою кандидатуру завернули, так как у меня уже был ребенок, но не было квартиры. В Советском Союзе с этим было строго и четко. На следующий год штаб дивизии дал гарантийное письмо, что первую освободившуюся квартиру дадут моей семье, и я уехал в Афганистан. А через полгода моя семья получила обещанную квартиру во Львовской области.
- Как решалось, кому отправиться в Афганистан?
- Там все было по приказу: либо ты едешь в Афганистан, либо увольняешься из армии. Вместе со мной в округе служили люди, которые направлялись в Афган уже по второму кругу. Мне было двадцать шесть лет, я служил в кадрированном полку, в котором солдат не было, была лишь одна батарея, а остальные были только офицеры и прапорщики, которые часто направлялись в двухгодичную командировку в Афганистан. Хотя перед отправкой в Афган у нас не было никакой дополнительной подготовки, но должен сказать, что служба в Группе войск в Германии сама по себе уже давала хорошую подготовку. Когда я прибыл в Афганистан, мне в палатке, которая служила ружкомнатой, показали несколько мин: “Это такая, а вот это такая. Трогать это ни в коем случае не следует”. Вот и все обучение, которое мы прошли. Остальному всему мы учились в процессе.
- Как дома восприняли известие об отправке в Афганистан?
- Мы ведь жили в гарнизоне, где большинство уже побывало там, поэтому ни для кого моя отправка не была секретом. Все понимали, что рано или поздно, в Афганистан отправится каждый из офицеров и прапорщиков нашей части.
- Как происходила отправка в Афганистан?
- Мы сначала прошли медицинскую комиссию, получив заключение, что каждый из нас годен для прохождения службы в местности с сухим жарким климатом. А затем нам выдали предписание к такому-то числу явиться в город Ташкент, и нас прямо из Львова самолетом доставили на ташкентский аэродром, где находился пересыльный пункт. Три дня я там провел, и, как только всех собрали, погрузили в “горбатый” Ил-76, напихав людей как в троллейбус. В тот год в Афганистан много народу отправляли. Были на пересыльном пункте и те, кто сидел там уже почти месяц. Заняться особо было нечем, оставалось только водку пить. Поэтому пили ее много. Мне это было неинтересно, и я через три дня улетел в Кабул.
- Каково было Ваше первое впечатление от Афганистана?
- Ужасная жара. Мы, приземлившись, вышли наружу, а тут вокруг солдаты бегают, в бронежилетах, с автоматами. Нас встретили, погрузили в машины, и повезли на следующий пересыльный пункт, располагавшийся на аэродроме. Но на месте этого пересыльного пункта было решено разместить инфекционный госпиталь, потому что из-за жары личный состав болел различными болезнями - от дизентерии до гепатита. Всех заболевших поначалу размещали в палатках этого пересыльного пункта, и количество палаток с каждым днем увеличивалось.
Я получил назначение в Кундуз, но поскольку в тот момент шли активные боевые действия, туда не летали самолеты и вертолеты и в колонны никого не сажали. Пришлось всем дожидаться, пока можно будет улететь к месту назначения. Я ходил и доставал начальника: “Отправь меня”, а тот мне сначала терпеливо объяснял, что невозможно это сделать, но затем, видимо, ему это надоело, и он сказал: “Я тебя оставлю здесь, и будешь у меня строить новую пересылку”. Так и сделал. Место при пересылке на аэродроме было “блатным”, и меня часто спрашивали, удивляясь: “Как ты сюда попал?”
Так что пересыльный пункт в Кабуле был возведен в том числе и моими руками. На окраине аэродрома, рядом со штабом Витебской воздушно-десантной дивизии, выделили земельный участок и на нем стали возводить здания нового пересыльного пункта. В двенадцати километрах от Кабула был карьер, откуда мы возили камни для изготовления фундаментов для зданий пересыльного пункта. Семь месяцев я провел, возводя пересылку, и лишь потом отправился в Хайратон, к месту своей дальнейшей службы. Служил я в автомобильном батальоне эвакуации техники. У нас были автомобили МАЗ-537 “Ураган” и нашей задачей было возить грузы из Хайратона до Джелалабада. Туда мы везли продукты и боеприпасы, а оттуда вывозили битую технику. Трал МАЗ-537 больше шестидесяти километров в час разогнаться не может, поэтому на него грузили битые БТРы и БМП, и всю эту технику свозили поближе к границе с Советским Союзом.
- Когда Вас оставили на пересыльном пункте, в какой воинской части Вы числились?
- Я был в штате этого пересыльного пункта и занимал должность зампотеха.
- Почему Вас не оставили там для дальнейшей службы?
- Это было местом для “блатных”, поэтому, скорее всего, моя должность предназначалась кому-то более “блатному”, чем я. Батальон, в который я отправился, прибыл в Афганистан из моей родной области. Наши “Ураганы”, которые стояли в Хайратоне, были из Новоград-Волынска Житомирской области, и я, прибыв в батальон, словно попал к себе домой.
- Как называлось ваше подразделение?
- 543-й батальон тяжелых машин, полевая почта 43103. Наш батальон был отдельным, мы никому не подчинялись, и у батальона было собственное боевое знамя части. Две роты этого батальона стояли в Хайратоне и одна рота находилась в Шинданде. Шиндандская рота выполняла точно те же задачи, что и мы, только работала в западной части Афганистана от Кушки и до самого юга.
Поначалу наши машины ходили в Термез для загрузки всем необходимым, но затем на территории Афганистана, в Хайратоне сделали базу, куда КАМАЗами свозилось различное имущество. И мы, чтобы не пересекать государственную границу, уже стали под загрузку прибывать в хайратонские склады. На территорию Афганистана по равнине даже была проложена ветка железной дороги. Правда, протяженность ее была всего пять километров - до складов Хайратона, чтобы доставлять необходимые грузы.
|
|
Построение батальона |
- Когда Вы прибыли в батальон, база в Хайратоне уже существовала?
- На тот момент она только строилась, и мне пару раз довелось сходить под Термез, где мы получали груз. А потом, когда в Хайратон стали завозить имущество, мы ездили загружаться именно туда, на базу снабжения. Открытие складов сразу значительно уменьшило нелегальную доставку водки на территорию Афганистана.
Кто бы что не говорил, нелегальным провозом спиртного в Афганистан занимались все. Водка на войне всегда пользовалась спросом - это было, есть и будет. Русского человека не перевоспитать. Но, честно говоря, в Афгане водка многих спасла, в том плане, что “пьяному море по колено”. В свой первый рейс я пошел из Кабула в Баграм. Расстояние было всего пятьдесят четыре километра, но путь пролегал через Аминовку - кишлак, где родился Амин, бывший Генеральный секретарь Народно-демократической партии Афганистана. И не было такого, чтобы колонны, при проезде через этот населенный пункт, не подвергались обстрелам. Поэтому я сел рядом с сержантом-водителем, надел на себя каску с бронежилетом, и всю дорогу смотрел по сторонам, пытаясь предугадать, откуда в нас начнут стрелять. Водитель, как сейчас помню, это был сержант Шелкунов, видя мой страх, достал кружку, налил в нее водки и протянул мне. Я выпил, и через некоторое время стал совершенно по-другому воспринимать окружающую обстановку, перестав вертеть головой. По сути, мы учились всему у солдат, которые прослужили по два года, перенимали их опыт и набирались своего.
- Как официальное название было у Аминовки?
- Да ее все так и называли - Аминовка, она располагалась между аэродромами Кабула и Баграма. Хоть ее со временем и снесли, но там сохранились очень толстые дувалы, из-за которых “духи” и производили обстрелы проходящих колонн.
- Как прошло Ваше первое “боевое крещение”?
- Еще когда работал на пересылке, я часто ездил по различным делам, например, с инженерных складов инженерно-саперного полка в Чарикаре забирал маскировочные сети. Но перед тем как куда-то выдвигаться, нужно идти и записываться в колонну, чтобы двигаться вместе с ней под прикрытием боевого охранения. Делалось это минимум за два или три дня до планируемой даты выезда. Обернуться за один день не удавалось, но мы знали все ходы и выходы, поэтому объезжали ДКП (дорожный комендантский пост - прим. ред.), которые стояли на дороге и не пускали одиночные машины. В тот день, когда я впервые попал под обстрел, я отправился вне колонны и туда, и обратно. Когда мы проезжали Аминовку, нас обстреляли из “зеленки”. Очередь угодила по колесам, водитель Сережа Пудов не удержал руль, и мы пошли кувыркаться в “зеленку”. Неподалеку размещался пост 171 мотострелкового полка, и, увидев это, они сделали в “зеленку” выстрел из танка и пришли забрать нас. Когда мы пришли на ДКП, нас встретил капитан, начальник этого поста. Он мне налил в кружку немного самогона, который гнал один из его солдат, и протянул со словами: “Держи. Ты сегодня во второй раз родился”. Впоследствии я заехал на этот ДКП, чтобы отблагодарить капитана за помощь, но его уже не было в живых, он погиб. Наш КАМАЗ, который сгорел, остался там, в “зеленке”, правда, мы его потом забрали и притащили в Кабул, потому что это было необходимо для его списания на потери.
- В тот раз именно Вы приняли решение поехать без колонны?
- Я очень много ездил одной машиной, безо всякого сопровождения. Если ты записался в колонну, то ты строго подчиняешься начальнику этой колонны, какое бы решение тот не принял. А мне зачастую нужно было по-быстрому смотаться туда и обратно, я даже успевал сделать это в течение первой половины дня. Но это, конечно, было неправильно, это было нарушением. За те два года и два месяца, что провел в Афгане, я выучил каждый кишлак, каждый пост по дороге от Хайратона до Джелалабада. Этот маршрут был основной дорогой для наших двух рот.
- Оттуда вы вывозили битую технику. А туда технику приходилось возить?
- Нет, потому что туда техника шла своим ходом, а нам приходилось возить лишь продукты да боеприпасы. Ящики грузили на тралы, закрепляли, и мы везли их по назначению. Когда же в обратную дорогу загружали технику, то, чтобы ее больше поместилось на трале, ее ставили не вдоль, а поперек платформы.
- Крепления выдерживали при такой загрузке?
- Максимальная скорость передвижения груженого “Урагана” шестьдесят километров в час, больше ты не разгонишься при любом желании. Поэтому нагрузки на крепления особо и не было. Зато такая малоподвижная машина становилась хорошей целью для душманов.
- Вы всегда ходили с боевым охранением?
- В любой колонне, которая ходила по территории Афганистана, имелось собственное боевое охранение. У нас обязательно шел БТР спереди, БТР сзади, иногда вместо них использовались старые БРДМ-2. И еще в хвосте колонны обязательно шла одна ЗУшка на КАМАЗе. А если предстояло проходить такие опасные участки как, например, Аминовка, то колонну охраняли и с воздуха. Две “вертушки” шли, сопровождая колонну.
- Откуда придавалось сопровождение колонн?
- У нас было собственное боевое охранение колонны. Но в других колоннах обычно охраной занимались соответствующие подразделения. Например, в Кундузе была рота сопровождения, которую придавали для усиления проходящих колонн. А у нас охранение было в каждой роте, со своей бронетехникой. Была также кухня, потому что в рейсе положено одноразовое горячее питание. Еще в боевом охранении шла “летучка”, потому что на наших машинах колеса были такие огромные, в человеческий рост, что самостоятельно с ними ничего не сделаешь, только использовать специальную машину со стрелой подъемника для снятия колеса.
- Сколько машин с тралами было в каждой из рот?
- Точно не помню, наверное, штук двенадцать.
- Рота всегда выходила в полном составе?
- У нас стояло две роты. Когда одна уходила, вторая в это время занималась обслуживанием. Когда первая рота возвращалась, в рейс уходила вторая. Бывали случаи, когда роты встречались в пути. А чтобы рота выходила в рейс не в полном составе - такого не было. Рота - это колонна. Командир роты - начальник колонны, зампотех роты - начальник боевого охранения колонны, на старшине роты - ПХД и кухня. Иногда назначался старший колонны из состава командования батальона, например, комбат, начальник штаба или начальник тыла. Но, несмотря на это, как правило, командовал колонной командир роты. И старший колонны, и начальник колонны, всегда двигались в голове колонны, а замыкающим в колонне был зампотех роты.
- В случае возникновения нештатной ситуации, с кого был больше спрос - с начальника колонны или со старшего колонны?
- Со старшего колонны, ведь он старше начальника колонны и по званию, и по должности. Когда я отправлялся в Афган, вместе со мной туда поехал и Саша Болдин. Он шел на вышестоящую должность, и был назначен в Кандагар начальником штаба. Но впоследствии его с этой должности убрали и отправили к нам в качестве наказания, поскольку командование часто использовало наш батальон в качестве штрафбата. У нас его назначили на должность командира первой роты. Как-то они ротой пошли на Газни. Туда прошли нормально, а на обратном пути он погиб, подорвавшись на мине. Старшим колонны в тот раз был пропагандист батальона (существовала тогда такая должность), который лишь полтора месяца как прибыл в Афганистан. Все это произошло у него на глазах и оказало сильное психологическое воздействие - я уезжал в мае месяце, а он до сих пор еще заикался от увиденного.
- Как происходило во время движения обеспечение личного состава роты горячим питанием?
- Горячее питание - это не суп и не борщ, это чай. В качестве питания перед рейсом солдатам раздавались сухпайки, и они сами решали, когда им принимать пищу. А обеспечение горячим чаем осуществлялось через кухню. Колонна идет, в полевой кухне на ходу чай кипит - так было положено. Во время остановки солдат мог прийти и набрать себе чаю. Передвижение в ночное время запрещалось, поэтому, когда мы выезжали из Хайратона, первую остановку делали в Пули-Хумри, где заправлялись и вставали на стоянке на ночлег. С нами еще ходила так называемая “казарма” - на трале под натянутым тентом было оборудовано помещение с установленными кроватями. Это позволяло солдатам не ночевать по своим машинам, а расположиться в более привычных, комфортных условиях. Утром проснулись, по-быстрому собрались, и колонна пошла дальше.
- Не опасно было собирать всех водителей на ночлег в одном месте?
- Ну мы же не на открытой местности вставали на ночлег, там, в Пули-Хумри, располагался целый гарнизон. Конечно, это совсем не защищало от обстрелов или прилета “эрэса”, но тут уж как повезет. По крайней мере, у нас ни разу не было случая, чтобы обстреляли во время расположения на стоянке.
- Дрова в Афганистане были дефицитом. Чем топили полевую кухню?
- МАЗ-537 был дизельным и работал на солярке, а кухня КП -125 имела форсунку для отапливания той же самой соляркой. В бачок заливалось топливо, и оно под давлением, через форсунку, впрыскивалось в печь. Так что проблем с топливом для кухни у нас совершенно не имелось. А дрова в Афганистане действительно были в большом дефиците. Когда я прибыл в Афганистан, то с удивлением увидел, как дрова продаются на вес. Их укладывали на чашу весов и продавали килограммами.
- Придавались ли колонне саперы?
- Колонна начинала движение в шесть утра, а перед этим по дороге проходили саперы, проверяя ее на закладку мин. Иногда это были саперы из инженерно-саперного полка, стоявшего в Чарикаре, а иногда из инженерно-саперного взвода какого-нибудь из подразделений. У нас в батальоне своих саперов не было, поэтому мы ехали за другими колоннами. Мы знали, что с дороги нам нельзя съезжать ни влево, ни вправо. В “зеленку” ходить тоже нельзя, она могла быть заминирована. Фугасы ставились везде. “Духи” находили где-нибудь неразорвавшуюся бомбу, вкапывали ее в землю, поверх располагали мину. При срабатывании мины происходила детонация бомбы, плюс еще камни разбрасывало метров на тридцать.
В 1985 году был случай. После остановки в Пули-Хумри мы выходили первыми, а КАМАЗы из кабульской колонны “бомбовозов” должны были идти вслед за нами. Но к нам подошел их ротный и говорит: “Мы сейчас за вами ползти будем. Дайте, мы первыми пойдем вперед”. Нам было все равно: “Ну, идите”. И только они перевалили через Саланг, как мы услышали взрывы. От одного фугаса, заложенного у дороги, сдетонировали перевозимые колонной бомбы. Когда мы на следующий день проезжали это место, то окружающие горы были черными от копоти, а среди разбитой техники этой колонны мы находили обугленные куски человеческих останков. В Пули -Хумри находился госпиталь и, когда не было “вертушек”, чтобы доставить выздоровевших в часть, их подсаживали в проходящие колонны, внося в список. В тот день в колонне “бомбовозов” было много солдат, которых выписали из госпиталя.
После этого случая стали требовать, что, прежде чем идти в колонне, на ДКП должны проверять наличие у тебя в кармане патрона с вложенной запиской, на которой указаны все твои данные. Для этого из патрона вынимали пулю, высыпали порох и, вложив бумажку, на которой записывали фамилию, имя, город, область, группу крови, снова затыкали гильзу пулей. На ДКП проверяли, чтобы такой патрон у каждого нходился в “пистончике” - небольшом кармашке на поясе штанов. Независимо от звания все находившиеся в колонне вставали в очередь и каждый показывал свой патрон с запиской. Это сейчас у военнослужащих имеются жетоны, по которым можно идентифицировать человека, а тогда мы приходили к этой необходимости через свой, порой страшный, опыт.
|
|
Насад Н.Н. Хайратон 09.05.85 г. |
- Как вам удавалось подняться на Саланг на своих тяжелых и тихоходных машинах?
- На наших МАЗах стоял танковый двигатель Д-12В, позволявший подниматься вверх медленно, но уверенно. Если давление в двигателе имело значение двенадцать, то в рейс машину пускали. Если же давление было восемь или шесть, то в рейс не пускали.
- Но одно дело двигатель, а другое сцепление с дорогой.
- Со сцеплением с дорогой все хорошо было, ведь МАЗ шел груженым. Зимой у нас гололеда не было, самыми холодными считались дни, когда температура была плюс семнадцать градусов. А вот когда поднимались на перевал Саланг, там уже становилось скользко ото льда. На каждой машине спереди на бампере была закреплена шпала, и если кто-то забуксовал, то другая машина его могла подтолкнуть. Сзади на трал шпалы не крепились, поскольку там находились отбойники.
- Для противоскольжения цепи на колеса не крепили?
- Да на такое колесо какие цепи нужны! Там же колесо огромное! Хотя на КАМАЗы цепи крепили, когда они колонной на перевал ходили. А на наши колеса с их протектором никаких цепей не наденешь.
- Образовывалось ли скопление машин на перевале Саланг?
- Не забывайте, что это была Советская армия, в которой был порядок. Перед Салангом было две стоянки: одна в Пули-Хумри, а другая в Даши, с другой стороны перевала. На выезде из стоянки в Пули-Хумри стоял ДКП в виде деревянной будки, которым четко регулировалось, кому когда выезжать со стоянки и идти на Саланг. Они выпускали колонны по времени так, чтобы наверху не образовывалось пробок и скоплений техники. Кроме того, в Даши находился полк “комендачей”, а на самом перевале стоял батальон охраны, который занимался обеспечением безопасности тоннеля. Чуть раньше, году в восемьдесят втором, когда на Саланге еще не было упорядоченного движения, внутри тоннеля встретились две колонны. Образовался затор и, пока удалось его разрулить, много личного состава задохнулось выхлопными газами. Чтобы такого не повторилось, в галерее тоннеля были пробиты вентиляционные отверстия и упорядочено движение техники по тоннелю. То есть, больше колонны внутри не встречались - два дня они шли с одной стороны перевала, и два дня с другой. Поэтому мы знали, что нам, для того чтобы пересечь Саланг, нужно добраться на ДКП в определенную дату.
- Кто занимался погрузкой и разгрузкой машин?
- Сами занимались. Нам давали пять дней на обслуживание техники и спустя это время мы прибывали на базу под загрузку. У командира роты при себе были накладные, и он знал, что нужно загрузить, и из какого склада. После загрузки солдаты закрепляли ящики с грузом, и мы отправлялись в путь. У нас на наших машинах было по два механика-водителя: один основной, другой запасной. Грузчиков с собой никто не возил. Поэтому, после того как на тралы покидают все необходимое для перевозки, водители крепили груз и полностью за него отвечали.
- На складах имелся личный состав, который можно было привлечь к погрузочным работам?
- Нет, там были лишь женщины - начальники складов.
- Как осуществлялась погрузка битой техники?
- Заезжали в полк, а там эта техника стояла, выстроенная и готовая к погрузке. Называли ее в полку “зеленый ряд”. В полку погрузкой битой техники занимался личный состав полка, потому что у них имелись для этого краны. Погрузили, водители опять закрепили все, и мы отправлялись в обратный путь.
- Вы всегда ехали за техникой в конкретный полк?
- Нет, мы ехали в гарнизоны. Вот, например, в Джелалабаде находилась и 66 отдельная мотострелковая бригада, и другие подразделения. Поэтому там было место, подобное Теплому Стану в Кабуле, где формировался этот “зеленый ряд”.
- Как часто приходилось совершать рейсы за битой техникой?
- Разбитая техника - она была всегда. Там как только прошла операция, так этой техники появлялось на площадках очень много. А операции проходили постоянно.
- Техника перед погрузкой проверялась на наличие взрывоопасных предметов?
- Мы не проверяли, это должны были сделать те, кто притащил эту технику в “зеленый ряд”.
- Какой боекомплект брали с собой в рейс?
- Патронов могли брать, сколько хотели. Обязательно нужно было брать с собой гранаты - две РГД и две “эфки”. Но у каждого механика этих гранат было не по две, а по двадцать две. По возвращении из рейса, когда особисты приступали к досмотру машин, из кабин, на расстеленные на земле плащ-палатки, выбрасывали горы неизрасходованных боеприпасов.
- Особисты машины всегда досматривали?
- Обязательно. Это у них служба такая. Они знали все, где у кого что спрятано, кто что везет. Порой командир роты этого не знает, а особист уже обо всем в курсе. Я из одного из рейсов привез в батальон “дамский” малокалиберный пистолет, размером с ладошку. И не успел еще из машины вылезти, как ко мне подошел особист: “Давай этот пистолет сюда. Тебе оно не надо”. Другой раз я привез “бур”, так особист о нем тоже уже знал заранее: “Для чего он тебе?”. За отобранное оружие они, конечно, не наказывали, но всегда знали, что у тебя есть. И никуда от этого было не деться.
- Где Вы взяли этот “бур”?
- Все оружие мы брали в частях, куда ездили. Там этого трофейного оружия всегда много после проведенных операций.
- Досмотр машин проводился в батальоне?
- Нет, нас останавливали на подъезде к нему.
- С афганцами Вам доводилось контактировать?
- С представителями царандоя, они к нам в батальон приходили. Ну, а с местными афганцами контактировали, когда приходили в дукан. Хоть туда и нельзя было ходить, но ходили все равно, чтобы что-нибудь купить себе. Мы всех дуканщиков со временем уже знали, и они нас тоже.
|
|
В гостях сотрудники царандоя |
- Деньги для посещения дукана где брали?
- Мы же получали зарплату. Я получал двести тридцать пять чеков, которые в магазинах типа “Березка” принимались по курсу один к двум. То есть эти чеки соответствовали советским четыремстам семидесяти рублям. Этих денег нам полностью хватало. Но у солдат денег было больше, чем у нас. Основной доход они получали от продажи солярки местным афганцам. Солярка и автомобильное масло были ходовым товаром и стоили большие деньги. Еще не секрет, что “запасок” не было ни у кого из водителей, потому что стоила “запаска”, если не ошибаюсь, сто тысяч афгани. Но пусть Вас не смущает такая большая сумма, на самом деле афганские деньги стоили очень дешево. Например, бутылка водки стоила шестьсот афгани.
- Это стоимость водки, привезенной из Союза, или купленной в дукане?
- Это стоимость “Русской” водки, которую из Союза привозили наши летчики, и обеспечивали ей все окрестные дуканы. Не успевали летчики приземлиться, как их уже дожидались местные дуканщики.
- Кроме МАЗов, какая техника была в батальоне?
- Колонна - это рота. Поэтому в роте, кроме МАЗов, была та техника, которая всегда ходила вместе с ротой - БТРы, два БРДМ-2 и ЗУшка, установленная на КАМАЗах.
- А для хозяйственных нужд какая техника использовалась?
- Для хозяйственных нужд был хозяйственный взвод, у них была своя техника. Хозяйственный взвод в колоннах не ходил, он всегда находился в пункте постоянной дислокации.
- Батальон находился далеко от хайратонских складов?
- Километрах в трех. Наш батальон располагался прямо в степи, можно даже сказать, что в пустыне, которая тянулась до самого Ташкургана, где стоял мотострелковый полк. Если поднимался ветер-”афганец”, то песчаными барханами нас заметало, словно снегом, по пояс. После того, как ветер стихал, все было в песке, даже постель. На подушке вообще пальцем можно было писать что угодно.
- Вы продовольствие и боеприпасы везли в конкретную часть, и именно оттуда же забирали технику? Или были случаи, когда за техникой приходилось ехать в другую воинскую часть?
- Нет, у нас все было заранее распланировано. Поэтому мы везли в определенное место какой-нибудь груз, и оттуда же забирали разбитую технику.
- В обратный путь забирали только бронетехнику, или автомобильную тоже грузили на тралы?
- В основном это была бронетехника. Иногда забирали и танки, но тут уже приходилось грузить один танк на один трал.
- Артиллерийские орудия тоже забирали?
- Нет, артиллерии мы не касались.
- Места остановок колонн были четко определены?
- Да. Выйдя из Хайратона, первую остановку мы делали через триста километров в Пули-Хумри. Там же происходила и дозаправка техники. Следующая остановка была уже в Кабуле, где на огромной стоянке собиралась вся техника, идущая по разным направлениям: кому в Джелалабад, кому на Гардез или в Газни. На этой стоянке все ночевали, и поутру разъезжались в разные стороны. Иногда мы тоже ходили и на Гардез, и на Газни, не только на Джелалабад.
- Как машины вели себя в условиях жары и сильной запыленности?
- Из-за обилия песка и пыли фильтры в машинах менять приходилось очень часто. Летом в Хайратоне жара порой достигала шестидесяти пяти градусов. При такой температуре песок нагревался настолько, что идти по нему было нельзя, приходилось бегать от укрытия к укрытию. А мы при такой погоде еще и в рейсы ходили.
- Как поступали, если машина во время рейса выходила из строя?
- На это случай у нас в хвосте колонны ехала машина технического обслуживания со стрелой, так называемая “летучка”. Если же неисправность застигла где-нибудь на Саланге, то машина, даже такая большая, как наш МАЗ, сбрасывалась в пропасть, чтобы не мешать проезду остального транспорта. Потому что, если мы ее не уберем с дороги, то нас “духи” сожгут здесь всех. Технику не было жалко, жизнь дороже. А затем на ДКП начальник колонны получал справку о боевых потерях, на основании которой происходило списание уничтоженной техники. Внизу, под Салангом, находился кишлак Душак, рядом с котором располагались наши трубопроводчики. Когда мы смотрели с высоты перевала вниз, эти солдаты казались нам совсем уж крошечными. И вся техника, которую сбрасывали с дороги на перевале, летела вниз, туда, к этому кишлаку.
- А если машина выходила из строя где-то в пути и не было возможности быстро отремонтировать ее “летучкой” в полевых условиях? Машину оставляли или колонна останавливалась и дожидалась окончания ремонта?
- Колонне ни в коем случае оставаться было нельзя. Остановится - она сразу превратится в отличную мишень, которую душманы будут стараться уничтожить. Если была возможность, машину следовало, зацепив, тащить за собой, а если возможности не было, то уничтожить, впоследствии подав под списание. Но случаев поломки техники во время движения в колонне у нас было крайне мало, потому что перед любым рейсом каждая машина тщательно проверялась. И при малейшем подозрении на неисправность, эту машину в рейс не брали.
- Личный состав батальона жил в палатках или у вас на тот момент уже имелись казармы модульного типа?
- Сначала все жили в палатках, а затем, со временем, поставили модули и личный состав перебрался жить туда. Только санчасть, где у нас сидели фельдшер и капитан, начмед батальона, по-прежнему продолжала находиться в палатке, стоявшей за ремвзводом. Медицинского стационара в нашем батальоне не было, и если ты заболел, то тебя сразу же увозили в госпиталь. Зубы лечить там было негде. Когда я уезжал из Германии, мне немец удалил всего один зуб, а когда я возвратился из Афганистана, у меня уже не было двенадцать зубов. При этом зубы в Афганистане выпадали сами собой: ты ешь, и вдруг - раз! - зуб у тебя остался в хлебе. Не последнюю роль в этом играла вода, которую мы пили. Вода там была очень плохой, со всякими примесями. Например, когда я выходил из бани, то под солнцем на теле сразу появлялись белые полоски соли. И сколько мы не бурили скважин в попытках найти хорошую воду, все было бесполезно - вода оставалась соленой.
- Как тогда решался вопрос с водой?
- Хозвзвод на “водовозке” ездил в Хайратон на единственную железнодорожную станцию Афганистана, куда приходили поезда с грузами из Советского Союза, и там, на пункте заправки водой, из крана набирал хорошую питьевую воду, которая шла на приготовление пищи. Сырую воду пить было нельзя, можно было подхватить дизентерию или что-нибудь еще, поэтому мы делали и пили отвар из верблюжьей колючки. И хочешь ты того или нет, в первые три месяца после прибытия в Афганистан, ты обязательно переболеешь дизентерией. Туалеты размещались далеко, поэтому зачастую туда даже не добегали. Но переболев однажды, до конца твоей командировки ты дизентерией болеть уже не будешь.
- С дизентерией в госпиталь не отправляли?
- Если бы всех, кто болел дизентерией, отправляли в госпиталь, то некому было бы воевать. В госпиталь обычно отправляли только тех, кто заболел тифом или гепатитом, но у нас в батальоне таких было мало.
- Женщины в батальоне были?
- Много женщин было в Кабуле, где они работали в госпитале или при штабах. Женщины были и на хайратонских складах. У нас же в батальоне их было всего две, и обе работали продавщицами в магазине Военторга.
- Расскажите о плюсах и минусах автомобиля МАЗ-537 “Ураган”.
- МАЗ - это хорошая советская машина, поэтому я однозначно не могу сказать, что в чем-то “Ураган” плох. Механиков-водителей на него обучали в Союзе. И это был автомобиль с автоматической коробкой передач, которой на тот момент еще ни у кого из представителей советского автопрома не было. Ручка автоматической коробки располагалась на руле. Если эту технику регулярно обслуживать, она становилась “неубиваемой” и могла прослужить верой и правдой достаточно долгое время.
- Были случаи, когда “Ураган” наезжал на мины?
- Мы обычно шли по дороге уже третьей или четвертой колонной, поэтому перед нами весь путь уже был основательно проверен и зачищен от мин. За то время, что я находился там с 1984 по 1986 год, на моих глазах только один БТР наехал мину, и тот был не из нашей колонны. Взрыв оказался настолько мощным, что БТР подбросило в воздух на несколько метров. Был еще случай, когда перед “зеленкой” рядом Аминовкой остановился наш БРДМ. Прапорщик, старшина второй роты, подбежал к нему, хотел по броне постучать, сказать механику, чтобы тот съехал с дороги, и тут из “зеленки” ударили из гранатомета. При разрыве гранаты прапорщик получил тридцать четыре осколка, но остался жив. При этом орден Красной Звезды вместо него получил помощник начальника штаба, который никогда не выходил за пределы батальона.
|
|
В центре - старшина, получивший 34 осколка |
- С представителями афганской армии или царандоя у вас были совместные рейсы?
- Нет, это были лишь встречи, демонстрирующие советско-афганскую дружбу. Представители батальона царандоя, афганской милиции, который находился километрах в семи от нас, любили к нам приезжать, потому что во время визитов мы обязательно их кормили и поили водкой. Самим им нельзя было покупать себе алкоголь, а тут их запросто угощали от всей души. Им это очень нравилось, и порой они под столом постукивали нас ногой, давай, мол, наливай уже.
- Битую афганскую технику вы не возили?
- Нет. Зачем она нам?
- Была ли у вас в ротах “дедовщина”?
- У нас основным механиком-водителем был обычно “старослужащий”, а второй, запасной, водитель был из “молодых”. Если считать то, что первый заставил второго машину помыть - то да, дедовщина была. “Старый” “молодого” в движок не пускал, он там делал все сам, на “молодого” же возлагалась задача по чистоте в кабине и замене масла. Со временем механик-водитель натаскивал своего будущего заменщика и, уходя на “дембель”, передавал ему машину. Ну, а насчет того, чтобы убираться там, где живешь, это, мне кажется, всегда было обязанностью молодых солдат. Серьезных издевательств, подобных тем, что происходили в частях, расположенных в Союзе, у нас не было. Не всякий рискнет этим заниматься, зная, что у каждого автомат под рукой.
- При отправлении в рейс водитель обязательно должен был при себе иметь каску и бронежилет?
- Это даже не обсуждалось. На ДКП тебя не выпустят, если у тебя нет при себе бронежилета и каски. Например, при выезде из Хайратона колонна останавливалась на ДКП, все передвигающиеся в ней выстраивалась рядом с машинами, и “комендачи” шли вдоль нее, проверяя наличие у каждого патрона с запиской. При этом все стояли уже одетые в каски и бронежилеты.
- Защиту кабин у машин как-нибудь дополнительно усиливали?
- Никак. Вот как они были изначально - так и ездили. Разве только что на дверь набрасывали бронежилет - это была “коронка” каждого из водителей. Во время движения бронежилеты никто не надевал, поэтому, после того как прошла проверка, водитель садился в кабину, снимал бронежилет, и вешал его на водительскую дверь. Каска, соответственно, тоже снималась и просто лежала в кабине, потому что в шестидесятиградусную жару носить все это на себе довольно сложно.
- Были случаи, когда во время движения водители не выдерживали такой температурной нагрузки?
- Я такого не помню, чтобы кто-то из них падал в обморок. Солдаты в наше время были крепкими, не чета нынешним. Если сравнить нынешнего “срочника” и того, который служил в наше время, это два разных парня - один еще пацан, а другой уже мужик.
- В рейс всегда отправлялись оба механика-водителя машины?
- Обязательно. ДКП не выпустит машину, если у нее полностью не укомплектован экипаж.
- Какое вооружение было у Вас при выходе в рейс?
- Офицерам и прапорщикам при выходе в рейс полагалось иметь при себе автомат и пистолет ПМ, солдатам только автомат.
- Офицеры и прапорщики носили на форме знаки различия?
- Нет. Все старались ничем не отличаться от солдат. Когда я прибыл в Афганистан, то привез с собой весь комплект формы и поначалу ходил в полевой форме, как положено, с фуражкой и портупеей. Но стоило только “духам” начать активно стрелять по фуражкам, все быстро переоделись, и стали ходить в той же форме, что и солдаты, без звездочек и прочих знаков отличия. Звезды защитного цвета носить не запрещалось, но большинство предпочитало вовсе обходиться без них. Поэтому ты не всегда мог знать, даже в штабе армии, кто идет навстречу тебе.
- Даже в штабе армии не носили знаков различия?
- Они боялись также как и все, несмотря на то, что находились в Кабуле. Наш штаб армии находился у подножья горы, на которой стоял дворец Амина. В батальоне охраны штаба армии была хорошая баня с бассейном, куда мы иногда ездили мыться.
- За Ваш период пребывания в батальоне много было погибших?
- Человек семь, не больше. Большинство погибших было от душманских обстрелов. Погиб Сашка Болдин, с которым мы вместе приехали в Афганистан. Погиб солдат по фамилии Полухин, которому оторвало руку. Но эта смерть была под большим сомнением - мы полагали, что это кто-то из своих бросил гранату. Это произошло в кишлаке Душак, на стоянке, где мы со стороны Кабула ждали своей очереди подниматься на Саланг. Сначала Полухин был еще жив, но, пока его довезли до Баграма, он истек кровью и умер.
- Небоевые потери были?
- Нет, у нас таких потерь не было. Вообще, по статистике, больше всего погибших в Афганистане среди автомобилистов. Даже у десантников с мотострелками потерь меньше, чем у нас, ведь любой водитель - это живая мишень, которая никуда не денется из колонны. А уж тем более на таких тихоходных машинах, как наши “Ураганы”, на которых, идя груженым, если разгонишься, то потом остановиться очень тяжело.
- Что писали домой в письмах?
- Я письма редко писал. Идем мы, к примеру, в Джелалабад. А это две недели в одну сторону и две недели в другую. В дороге, естественно, было не до писем. А возвратившись в батальон, все старались поскорее снова уйти в рейс, потому что так быстрее пролетало время. Почта к нам приходила тоже редко. В Хайратон ее из Кундуза привозили “вертушками”, и солдаты радовались как дети, услышав, как вертолеты заходят на посадку.
- Как долго Вы пробыли в Афганистане?
- Два года и два месяца. Пришлось немного переслужить, потому что не было заменщика. 11 мая 1986 года я возвратился в Союз, в ту же часть, откуда и направлялся в афганскую командировку.
- После окончания срока командировки, ожидая замены, Вы продолжали ходить в рейсы?
- Был приказ командующего 40-й армией за два месяца до окончания командировки никого в рейс не отправлять. Но на это никто не обращал внимания - все равно отправляли в рейс, если не хватало людей, если народ заболел гепатитом и некому было идти в колонне.
- Как Родина оценила Ваше участие в афганской войне?
- Никак. Никаких наград нам не давали, только Грамоту Президиума Верховного Совета СССР, подписанную Георгадзе, да медаль “От благодарного афганского народа”. Боевые награды давали лишь тем, кто получил ранение. А в 2004 году нам и вовсе отменили все полагающиеся льготы, и, получается, теперь мы вообще никому не нужны и неинтересны. Но я хочу сказать, что, прослужив тринадцать лет в армии, самыми лучшими из них до сих пор считаю те два года, которые провел в Афганистане. Это были самые интересные годы.
| Интервью: | С. Ковалев |
| Лит.обработка: | Н. Ковалев, С. Ковалев |