Султанов Агамагомед Гаджиагаевич

- Я родился 10 марта 1962 года в селении Куштиль Хивского района Дагестанской АССР. Родители мои были простыми рабочими. Отец участвовал в Великой Отечественной войне, был мобилизован в 1942 году, а в 1944 году получил ранение и был комиссован по инвалидности. У него правая сторона тела была расстреляна, поэтому рука и нога практически не работали. С 1945 года он стал председателем колхоза, а затем пошел на повышение и работал в райкоме партии, заведуя животноводческим направлением. Семья у нас была очень большой - у моего отца было пятнадцать детей, при этом моя мама была его второй женой. От первой жены у отца было шесть детей, и при родах шестого ребенка жена умерла. Отец женился на моей маме, которая на тот момент была совсем еще молодой девчонкой, и она родила отцу еще девятерых детей. При этом она воспитала не только своих детей, но и детей от первой жены. Поэтому мы все сейчас друг другу родные люди, у нас нет деления на то, кто от какой матери. И самое любимое в жизни - это моя большая семья. Они все старше меня, поэтому это мои самые уважаемые люди. Сестры мои по-прежнему живы, правда, судьба так распорядилась, что из пяти братьев на данный момент мы остались лишь вдвоем.

- Какое у Вас образование?

- Я закончил у себя дома десять классов средней школы, а затем, в 1980 году, приехал в Астрахань с надеждой поступить в институт. Но, к сожалению, я не прошел по конкурсу и, чтобы не возвращаться обратно, поступил в астраханский автомобильно-дорожный техникум. Я очень хотел учиться, но в апреле 1981 года меня призвали в армию. Мне исполнилось уже восемнадцать лет, а отсрочку от службы в те годы не давали. Хотя я и не пытался избежать призыва - что ж, в армию, значит, в армию.

- Дома были устроены проводы в армию?

- Проводы я устроил в Астрахани, поскольку здесь были мои друзья. А родителей я просто поставил перед фактом, впоследствии письмом сообщив, что уехал служить. В Астрахань приехал только мой старший брат, который и проводил меня на призывной пункт.

- До призыва Вы уже знали, в какие войска отправитесь проходить службу?

- Да, я это уже знал, потому что в военкомате мне предложили на выбор: морской флот или воздушно-десантные войска. Я ответил, что хочу служить в ВДВ. По росту я примерно подходил, телосложения был крепкого, и до призыва в армию совершил в ДОСААФ четыре прыжка с парашютом. Наша команда была уже сформирована заранее и была очень большой. Когда нас 29 апреля 1981 года посадили в эшелон, оказалось, что мы заняли целых два вагона. Ехали мы через всю страну, с юга на север. Помню, проезжали Харьков и Минск. На остановках нас на улицу не выпускали, и мы рассматривали перрон сквозь стекла вагонов. Нашим “покупателем” и, соответственно, сопровождающим был старший лейтенант. Помню, его мучили желудочные боли, и когда я вышел в тамбур покурить, он вынул у меня изо рта сигарету, затянулся ею и присел, скрючившись от боли.

Конечной точкой нашей поездки стала Литовская ССР, город Гайжюнай. Там нас отбирали по подразделениям, и, когда я выполнил на перекладине комплекс упражнений - подтягивание и подъем переворотом, мне сказали: “Все, достаточно. Ты - спортсмен”. Но, поскольку я подходил по росту, меня с руками и ногами забрали в 226-й учебный парашютно-десантный полк - подразделение, готовившее механиков-водителей, операторов-наводчиков и командиров отделений. Так я стал обучаться на механика-водителя БМД.

- Почему Вам не удалось попасть в спортроту?

- Потому что представителей спортроты опередили представители 226-го полка. Впоследствии, когда уже шло обучение, по подразделениям ходили офицеры из спортроты и искали тех, кто захочет к ним перевестись. Но я от их предложения отказался.

11 мая 1981 года мы приняли присягу, а в конце месяца нас спросили: “Кто из вас хочет в Афганистан?” Тем, кто изъявил желание, дали лист бумаги, ручку, и мы писали рапорт с просьбой отправить нас после окончания учебы в Афганистан. Практически вся наша рота написала подобные рапорты. Тогда было такое условие: если у кого-то имелись родственники с судимостью, тех в Афганистан не брали. И тут выяснилось, что мой самый старший брат в свое время был отъявленным хулиганом и имел за плечами отбытый двухгодичный срок. Я об этом факте даже не догадывался, он вскрылся, когда перед Афганом стали листать мое личное дело: “У Вашего старшего брата имеется судимость”. Я удивился: “Не может быть такого!”, но мне в ответ даже назвали статью Уголовного кодекса, по которой он был судим. Я подумал: “Ну, все, хана мне. В Афган я уже не попаду”. Каждого из нас, написавших рапорта об отправке в Афганистан, потихоньку вызывал к себе на беседу замполит, и я считал, что уже не попаду в их число. Но однажды ко мне подошел один парень из тех, кто писал рапорт, маленького роста, но крепкий: “Мага, может ты за меня пойдешь?” Я говорю: “В смысле “за тебя”? Я за себя иду” - “Да, понимаешь, я родителям сообщил о своем решении отправиться в Афганистан, а они мне запретили”. Потом ко мне подошел еще один: “Я сказал родителям, а они меня отругали за это решение”. Я всем сказал: “Ребята, я сам принял решение пойти в Афган. Ни за кого я не пойду. Я иду туда сам, по собственному желанию”. Чего скрывать, появились среди нас отказники, которые отказались отправиться в Афганистан для прохождения дальнейшей службы.

У нас в роте был Валера Мышкин, между нами шло негласное соперничество. На марш-броске мы обычно отрывались далеко вперед, а все остальные плелись где-то там, в хвосте. Но результат фиксировался не индивидуальный, а всей роты. Поэтому сержант нас разворачивал, и мы шли, вытягивая тех, кто уже обессилел. У меня в роте был земляк, его тоже Магомедом звали. Он был довольно тяжелым, поэтому я его не тащил, а толкал. Причем изо всех сил. Магомед тоже подавал рапорт о желании попасть в Афганистан, но перед самой отправкой он заболел желтухой и его положили в санчасть.

Командование “учебки” уже присматривалось к нам с Мышкиным, намереваясь обоих перевести в спортроту. Зная, что мы подали рапорта в Афганистан, с нами стали проводить беседы: “Ну зачем вам туда? А у нас есть специальное распоряжения, чтобы из спортроты никого в Афганистан не брали. Давай, мы тебя переведем в спортроту, и ты в Афган не пойдешь”. На все эти предложения я отвечал, что все для себя решил окончательно: “Мой отец воевал, дедушка воевал, дядя во время войны пропал без вести. Я написал рапорт с просьбой отправить меня в Афганистан, и вдруг откажусь от своих слов? Это не мужской поступок. Как я после этого смогу отцу в глаза смотреть? А что мне даст ваша спортрота? Беготню да нагрузки? Нет, я лучше в Афган”.

Занятия в “учебке” мне нравились, особенно прыжки с парашютом. К завершению обучения на моем счету было одиннадцать прыжков. Три совершенных прыжка не считались чем-то особенным, а вот совершив более четырех прыжков, ты мог уже считаться спортсменом-парашютистом. В то время за каждый совершенный прыжок государство платило по три рубля, а если ты совершил более пяти прыжков, эта сумма немного увеличивалась.

- В “учебке” проводилось десантирование экипажей вместе с техникой?

- Нет, такого у нас не было. Подобное десантирование обычно производилось во время учений, но за то время, пока я был в “учебке”, участвовать в каких-либо учениях мне не довелось. У нас были просто масштабные прыжки, когда десантировалась чуть ли не вся наша учебная дивизия. Однажды я плохо застегнул перед прыжком свой шлем и, кувыркаясь в небе, потерял его. Уже приземляясь, я увидел, что лечу прямо на сосну. Причем почему-то на отдельно стоящую сосну. Но тут мгновенно в голове сработала мысль, что я должен делать в подобном случае. Это была моментальная реакция, к которой привели постоянные занятия и тренировки: нужно сложить ноги вместе и, повернувшись боком, оттолкнуться ими от кроны дерева. При этом купол парашюта цепляется за ветви, а ты остаешься висеть на стропах. Но в этот раз купол за крону не зацепился, и я со всего маха приземлился в болотную жижу. Это же Литва, там болот очень много. Собрал парашют, и пошел без шлемофона, который потерял в воздухе. Черники в тех краях росло очень много, поэтому невозможно было от нее отказаться. Собирал эту ягоду полную горсть и тут же, немытую, ел. Прибыл на место сбора своей роты: “Султанов, где шлем потерял? Вперед, искать!” И я его нашел! Какой-то парень, который тоже потерял свой шлемофон, попытался у меня его забрать: “Это мой”, но я сказал: “Я раньше тебя прыгал, так что это мой шлемофон”. В результате у нас дошло до драки, но шлемофон я себе все-таки вернул, тут же натянул его на голову и ушел, сказав своему оппоненту: “Сходи вон в том направлении, поищи там, может и найдешь”.

- Занятия на полигонах часто проходили?

- У нас вождение было практически постоянно. На так называемом “танкодроме” мы учились преодолевать ров, а на рукотворном озере отрабатывали движение по воде - у БМД-1 для этого имелся водометный двигатель.

- Учебные машины, наверное, уже полностью выработали свой ресурс?

- По крайней мере, они все были на ходу. За ними следили, их ремонтировали, ведь за каждой машиной был закреплен кто-то из сержантов полигона. Курсантов к ремонту техники не допускали. Нас просто привозили на танкодром, где уже ждали боевые машины для отработки навыков управления ими.

- У вас были занятия по взаимозаменяемости экипажа? Например, чтобы мехвод мог выполнять обязанности наводчика-оператора?

- Только теоретические, когда в учебных классах нам показывали, что и как нужно делать. Так что в экстренном случае, будучи мехводом, я мог заменить и командира машины и наводчика-оператора. А оператора и командира учили, как нужно управлять машиной.

После обучения мы сдавали экзамены. Помню, в ленинской комнате у меня принимал экзамен по политподготовке наш замполит - молдаванин. После сдачи экзамена, ко мне подошел командир роты капитан Григорьев, пожал мне руку, и, похлопав по плечу, сказал: “Я всегда знал, что кавказские ребята - все достойные. Ты едешь в Афган, мы не могли тебе отказать”. Уже спустя годы я понял, что не попал бы в Афганистан из-за судимости брата, но, поскольку было много отказников, на этот факт решили просто закрыть глаза. При этом я ни родителям, ни кому то еще, не говорил о том, что еду в Афганистан. Никто об этом не знал.

- Какое звание Вы получили после окончания “учебки”?

- У нас сержантами выпускались только командиры машин, все остальные, в том числе и я, оставались рядовыми.

- До момента отправки в Афганистан Вы что-нибудь знали том, что там происходит?

- Вообще ничего. Информации - полный ноль. Нам никто ничего не говорил о том, что там делается. Даже в “учебке” никто ничего не рассказывал. Это был восемьдесят первый год, подробной информации на тот момент еще не было. Даже когда мы писали рапорты об отправке туда, то без задних мыслей считали, что поедем оказывать братскую интернациональную помощь афганскому народу, а не участвовать в боевых действиях.

Прежде чем отправить нас в Афган, всех привезли в Витебск. В этой группе я был единственным представителем своей учебной роты, остальные были из других рот учебных полков гайжюнайской дивизии. Никого среди них я не знал.

- Почему Вы были единственным из своей учебной роты в этой группе? Куда отправили всех остальных, написавших рапорты об отправке в Афганистан?

- Остальные тоже отправились в Афган, но уже какими-то другими путями. Например, Саша Мельников из нашей роты, который тоже был тяжелый в плане бега, и с которым мы впоследствии переписывались, из “учебки” отправился прямиком в Фергану, и лишь оттуда их направили в Афганистан.

Там, в Витебске, я впервые увидел ребят-дембелей, возвратившихся из Афгана. Их “бортами” привозили в Боровуху, а оттуда в учебный центр Лосвидо. Все дембеля были запыленные, в полевой форме, на голове у них были панамы, а не береты. Прибыв в Лосвидо, они смывали с себя афганскую грязь, переодевались в “парадки” и оттуда разъезжались по домам. Когда мы сидели в полку, кто-то предложил: “Ребята, давайте пойдем, поможем дембелям выдать парадную форму”. Как оказалось, перед отправкой в Афганистан форма этих дембелей была упакована в вещмешки и сдана на склад. Нам давали список этих ребят, и мы среди огромного вороха вещмешков искали те, которые были подписаны их фамилиями.

- После окончания “учебки” Вы сразу получили распределение в один из полков Витебской воздушно-десантной дивизии?

- Нет, я прибыл в расположение дивизии, совершенно не имея представления о том, в какой из полков буду направлен служить. Все, что я знал, это то, что отправлюсь в Афган. И все.

В Витебске мы занимались тем, что формировали эшелон, загружая на платформы боевую технику дивизии - БМД, “Ноны”, артиллерийские установки. Мы перегоняли их через весь Витебск, из парка на вокзал, где в тупиковой ветке стояли подготовленные под погрузку платформы. Техники было много, свыше ста единиц, и каждую мы крепили тросами. Оказалось, что мы не только будем грузить технику, но и сопровождать ее в пути. Подготовив эшелон, мы вместе с ним пересекли страну и прибыли в город Термез Узбекской ССР. Всю дорогу мы ехали в теплушке. Все были вооружены автоматами, у каждого было по радиостанции. Как только эшелон совершал остановку на станции, мы тут же выпрыгивали из вагона и бежали занимать место рядом с платформами, охраняя вверенную нам технику. Перед отправлением состава по радиостанции давалась команда снять посты, но все равно пару раз я даже чуть не отстал от поезда, приходилось запрыгивать в вагон буквально на ходу.

- Во время движения эшелона платформы с техникой не охранялись?

- Часовые постоянно находились лишь на первой и последней платформах состава, а на остановках мы занимали места рядом с остальными платформами, чтобы никто не мог подойти близко в технике. В это же время производилась смена тех часовых, которые ехали на головной и замыкающей платформах. Эшелон останавливался редко, поэтому часовым приходилось долго сидеть под открытым небом.

- Сколько времени вы добирались до Термеза?

- Недели, наверное, полторы ехали.

- Чем питались в пути? Сухим пайком?

- Нет, готовили сами себе. У нас в вагоне имелась “буржуйка”, кастрюля. Между собой мы определили того, кто будет исполнять обязанности нашего повара. В вагоне все были одного призыва, старшим у нас был капитан Волков.

Когда мы прибыли в Термез, там нас уже встречали солдаты, которых привезли из Афгана специально для того, чтобы получить новую технику. Мы им помогали перегонять боевые машины к месту службы, и я на БМД отправился своим ходом в 317-й парашютно-десантный полк, батальон которого охранял Президентский дворец в Кабуле. Наша колонна шла через Саланг, правда, я его рассмотреть не мог, поскольку в это время находился внутри машины. Рассмотреть перевал мне довелось уже гораздо позже.

Вторая рота, в которую я попал служить, занималась тем, что через день несла караульную службу в Президентском дворце. Караул во дворце был сдвоенным - там несли службу два солдата, один из которых был афганским военнослужащим, а другой советским, но одетым в афганскую военную форму. Я был смуглый, по типажу походил на афганца, поэтому надевал афганскую форму и нес службу на “арке” - главных воротах, пропуская весь транспорт, который въезжал на территорию дворцового комплекса. Словно швейцару, мне приходилось открывать и закрывать ворота. Несколько раз я даже здоровался с руководителем Афганистана Бабраком Кармалем, и иногда мне доводилось пробовать еду, которую ему несли на подносе. Я сначала брал еду руками, как афганцы, а затем у меня в кармане для подобных случаев была припасена ложка

- Разве в Ваши обязанности входила проба президентской пищи?

- Нет, конечно. Но когда мимо тебя несут плов, источающий аромат мяса и зелени, соблазн попробовать его очень велик. К тому же это был октябрь или ноябрь и от подноса валил такой вкусный пар. Впоследствии, когда обслуга знала, что я несу дежурство на арке, они несли тарелку плова и специально для меня. Эту тарелку приходилось съедать по-быстрому, втихаря, чтобы не попасться на глаза командованию.

Афганская форма, в которой мне приходилось нести службу во дворце, была неудобной и довольно колючей. Ощущение от нее было таким, словно надел шинель на голое тело.

- Во время несения караула общались с афганскими солдатами?

- Конечно. Мы друг друга учили своему языку. Разумеется, в первую очередь обе стороны научились матерным и прочим ругательным словам. Афганцы потом радостно кричали всем русским: “Как жисть?”, ну а мы афганцам: “Чатур асти? Хуб асти?” (“Как вы? Все ли хорошо? (дари) - прим. ред.)

- В батальоне за Вами не закрепили машину?

- Закрепили БМД, которая находилась за территорией дворца, в расположении штаба нашего полка. Но я уже не чувствовал себя механиком-водителем, я был простым стрелком, несущим службу на главном посту дворца. Изредка я все-таки ходил к своей БМД, чтобы протереть ее от пыли. Она стояла там, не выезжая никуда за пределы части. Однажды ко мне подошел командир роты Горячкин: “Нам тут выдали новый БТР-70. Поехали, получим”. Пришлось ему сказать, что я - механик водитель гусеничных машин, и меня учили сидеть за рычагами, а не за рулем: “У меня даже нет прав на управление колесной техникой”. Ротный не унимался: “Но ездить-то ты умеешь?” - “Умею”. Вождению нас учили еще в автодорожном техникуме, где мы ездили на учебной “Волге”, так что руль крутить в разные стороны я умел.

В БТРе, который надо было пригнать в батальон из полкового парка, было установлено два движка. Я один запустил, а машина не едет, глохнет. Поехала она лишь когда удалось запустить второй движок. Пригнав машину, я поставил ее на площадке. Но оказалось, что кто-то оставил патрон в казеннике КПВТ, а ствол пулемета был направлен в сторону столовой. Во время чистки оружия кто-то нажал на спуск, и пуля, вылетев из ствола, угодила между окон столовой где, пробив стену, влетела в кухню. По этому ЧП были разборки, причем серьезные.

- Чем были вооружены часовые, охраняющие главный вход в Президентский дворец?

- Мы, советские военнослужащие, были вооружены автоматами Калашникова, а у афганских часовых были ППШ и иногда даже винтовки Мосина.

- К патрулированию городских улиц Кабула вас привлекали?

- Нет, за пределы дворца я не выходил, неся службу только в карауле.

- Афганская военная форма для военнослужащих Советской армии, несущих службу в карауле, шилась индивидуально для каждого?

- У нас имелось несколько комплектов афганской формы и каждый, кто заступал на дежурство, подбирал себе обмундирование по размеру. Помню, когда я впервые надел ее, то она не подходила мне по размеру, была чуть больше и висела мешком. Но потом привезли комплект и моего размера. В афганскую форму мы переодевались прямо в караульном помещении.

- Кем производилась смена караула? Кто был разводящим?

- Один из наших сержантов. Но он менял только советскую часть караула. У афганцев были свои правила, свое начальство, и мы туда просто не лезли.

- Смена происходила одновременно?

- Нет. График смены нашего караула отличался от афганского. Мы менялись каждые два часа, а они, как мне кажется, несли службу чуть дольше нас. Хотя я могу ошибаться, ведь афганцы тогда мне казались все на одно лицо. Помимо Президентского дворца, афганцы несли службу и в других местах, выезжая в различные провинции для участия в операциях. Помню, один из них, с которым мы несли службу, мне говорил: “Еще вчера я был в Пули-Хумри, а до этого в Газни”.

Спустя некоторое время меня перевели в саперную роту, но там я долго не задержался. Однажды командир роты сказал: “Мы посмотрели твое личное дело, посмотрели, что ты учился на механика-водителя, поэтому ты будешь откомандирован в боевой 350-й парашютно-десантный полк”.

Саша Мельников, с которым я поддерживал переписку, к тому времени уже подорвался на БМД, получив ранение в плечо. Он интересовался у меня: “Ну, как ты там?”, и я ему рассказал о своей почти ежедневной караульной службе во дворце. Он ответил: “Лучше каждый день на посту нести службу, чем постоянно воевать” Но я с ним не согласился. К своему начальству я часто обращался с просьбой перевести меня куда-нибудь в другой полк, где занимаются боевой работой, а не караульной службой. На мое счастье, в 350-м полку проходило формирование подразделения, в которое направляли представителей из разных полков.

В результате собрали по паре ребят из 317-го, 357-го и 350-го полков нашей дивизии, а также из 345-го отдельного парашютно-десантного полка, и в январе 1982 года, будучи зачисленными в инженерно-саперную роту 350-го парашютно-десантного полка, поехали мы ввосьмером в Термез, получать новую технику. Девятым с нами был командир взвода старший лейтенант Виталий Корчак. Он сейчас живет в Феодосии, и я ему звоню каждый раз в очередную годовщину вывода войск.

Из “полтинника” в Термез мы отправились своим ходом, при этом автоматов при себе мы не имели. К месту назначения мы добрались на попутных КАМАЗах. Есть приходилось то, что сами достанем, иногда кто-то делился с нами сухпайком. Баграмские летчики угостили нас консервами “Килька в томате”, которые оказались просроченными.

В Термезе мы получили технику, которая называется БТС-4. Это были тягачи на базе танка Т-55, которые использовались для разминирования дорог. К этому тягачу должны были крепиться еще и огромные тяжелые катки. Но их на наших тягачах не было, катки чуть позже привезли отдельно. Перед получением машин мы прошли небольшое обучение в танковом полку, где нас научили управлять танком, поскольку в обратный путь предстояло отправиться своим ходом. Со мной рядом сидел сержант, который предупредил, что никакой разницы в управлении между БМД и танком нет - те же рычаги, те же “воздух - старт”. По полигону они нас тоже немного погоняли, чтобы у нас появились хоть какие-то навыки управления.

Когда мы выезжали из Термеза, там происходило испытание нового моста через Амударью, который впоследствии получит название “Мост дружбы”. Нас предупредили: “Ребята, мост еще не завершен, но вам нужно по нему проехать”. Когда я впервые пересекал государственную границу СССР, то делал это по понтонной переправе, а теперь ехал по мосту. Перед пересечением моста нам посоветовали не закрывать люки на случай, если танк провалится на мосту: “Как только выскочишь наружу, сразу уходи вправо и прыгай в реку”. Вот такой необычный инструктаж по технике безопасности нам провели. Наш старлей ехал не в головной машине, поэтому на мост я выехал самостоятельно, без него. Вес нашей машины составлял примерно тридцать тонн, и, проезжая по мосту, вибрация была такой, что я чувствовал не только как дребезжит и трясется сам мост, но и как дрожат мои ноги. Мне выдали радиостанцию и, когда я находился на середине моста, по рации было приказано остановить машину, постоять несколько секунд, а затем продолжить движение. Когда я трогался с места, было ощущение, будто мост качнулся вместе с машиной. Но все обошлось, я благополучно пересек мост. Причем сделал это дважды. Мехвод предпоследней машины Мурад, парень тоже из Дагестана, честно сказал, что боится ехать по мосту. Пришлось мне, оставив свою машину, перейти пешком в обратном направлении и перегнать на афганскую сторону тягач Мурада.

А командир наш даже не видел того, как мы пересекали мост - он до этого немного выпил водки и дремал внутри одной из машин. Отправляясь в Термез, он взял с собой несколько пар модных джинс, купленных в дукане, которые очень ценились в Союзе. В Термезе все это было продано и на вырученные деньги наш старлей позволил себе немного расслабиться.

- Когда вы пересекали границу, вас досматривали?

- Нет. А чего нас досматривать? Мы же без оружия ехали. В то время к этому подходили довольно формально.

Полученную технику мы пригнали в полк, а там ее распределили по подразделениям. До этого момента таких машин для разминирования дорог в Афгане не было вообще, ни в одной из дивизий. Поэтому в феврале мы с Корчаком, как уже имеющие опыт, снова поехали в Термез за техникой. Правда, на этот раз нас было не восемь, а шестеро. Мы разместились в воинской части, которая находилась в древней крепости, а затем на знакомом нам танкодроме произвели испытания принимаемой техники. Там, в части, нас сначала поставили на довольствие, но из-за того, что пища была у них не очень, мы перешли на питание выданными нам сухпайками. Несмотря на то, что в каждом сухпайке были банки “Завтрака туриста” и тушенки, нам всем очень хотелось свежего мяса. Когда, возвращаясь обратно в полк, проехали Ташкурган, увидели пасущихся верблюдов. Мурад сделал один выстрел и попал верблюду в ногу. Тот сначала захромал, а затем и вовсе лег. В машине у каждого среди ЗИПа имелся тупой неточенный топор и мы, варвары, оттяпали им этому верблюду раненую ногу. На корпусе БТС имелась труба, которая позволяла машине при помощи водомета передвигаться под водой. Мы забросили куски верблюжьей туши внутрь трубы и, скрываясь с этого места, что есть мочи притопили по песчаной дороге, поднимая вокруг облако пыли.

Третий раз мне пришлось пересекать перевал Саланг. Когда мы через него проезжали, в тоннеле стоял очень сильный запах выхлопных газов. Никаких окон там не было, и вентиляция на Саланге просто отсутствовала. Едешь, дым от проехавших ранее КАМАЗов разъедает глаза, текут слезы, и так продолжается километра три. Когда появлялись небольшие разрывы в тоннеле, ты вдыхал полной грудью относительно свежий воздух, и снова ехал посреди этого запаха гари. Лишь после того, как произошло несколько случаев, когда из-за заторов наши солдаты задыхались в галерее тоннеля, было принято решение пробить там несколько вентиляционных отверстий, которые буквально взрывали в скальной породе.

- Во второй раз вы отправились за машинами тоже без оружия?

- Нет, в этот раз мы поехали вооруженными. Более того, нам не пришлось весь путь добираться самостоятельно. На “Урале” нас довезли до Пули-Хумри, и лишь оттуда мы отправились в Термез своим ходом.

Тот тягач, который я пригнал в полк после второй командировки в Термез, был закреплен за мной, и, с конца февраля, после того как на него навесили “усы” для крепления катка, я на нем уже ездил на боевые. На моей машине сверху имелся кузов, а также установлена лебедка для погрузки и разгрузки всего необходимого. С помощью этих приспособлений я сам грузил себе в кузов два катка весом по полторы тонны. По дороге с катками мы не передвигались, их крепили при необходимости, потому что что с катками твоя скорость будет примерно пять километров в час, не больше. Ты должен ехать с такой скоростью, чтобы каток мог почувствовать мину, или наоборот, мина должна ощутить тяжесть катка и сработать. Но эти катки себя не оправдали, поскольку оказались легкими для противотанковых мин и те попросту не срабатывали. Например, для итальянской мины полторы тонны катка были не опасны, она под ним не срабатывала, для этого требовался более тяжелый каток. После нескольких выездов на боевые я перестал надевать на тягач катки - в них не было смысла. На катки мины не реагировали, я проезжал дальше, и мина срабатывала у меня под задницей. Даже у тех ребят, кто служил после меня и с которыми я переписывался, не было ни одного подрыва под катком, все они происходили прямо под гусеницей.

- Почему эти катки продолжали использовать, если практика доказала их неэффективность?

- Потому, что замены им попросту не существовало. К тому же их не испытывали на том грунте, который был в Афганистане. Они просто лежали себе на складах, пока в них не возникла потребность.

- Против противопехотных мин эти катки использовались?

- На дорогах противопехотные мины “духами” не устанавливались. Даже если и ставились, то тоже не срабатывали. Дело в том, что эти катки проходили испытание на совершенно иных грунтах, чем те, что были в Афганистане. У нас в Союзе преобладал чернозем - легкая почва, надавил и мина взорвалась. А в Афгане в основном был породистый грунт - крошка и щебень, при наезде на которые не было нажатия на мину. К нам приезжали комиссии полковников из института, разработавшие эти катки, во главе с генералами, которые изучали опыт применения. Они интересовались у нас: “Ну, как?”, а мы им просто отвечали: “Да никак. Нет от них никакого толку”.

- Вы брали с собой два катка. Они использовались поочередно - один прицеплен, второй лежит в кузове?

- Нет, сразу цеплялись оба катка. Когда я прибывал в зону боевых действий, туда, где требовалось их применение, они выгружались из кузова, затем подъезжал с любой стороны, крепил их к “усикам” и стопорил. Процедура крепления катков не была чем-то трудным, тяжелее всего было выгрузить их из кузова при помощи лебедки. Ну, а потом я от них отказался вовсе, потому что с катками быстро не разгонишься.

- Сам по себе тягач БТС-4 тоже не очень скоростной?

- Ну, километров шестьдесят в час он идет смело. Я на нем гнал хорошо.

- Сколько человек было в его экипаже?

- Два человека: механик водитель и командир. Сначала мне дали помощника из инженерно-саперной роты 350-го полка, а затем прислали из 317-го полка молодого пацана, который пришел после «учебки». Его, как и меня, откомандировали в 350-й полк, и мы с ним в дальнейшем вместе ездили на тягаче.

- На тот момент Вы все еще были прикомандированным к 350-му полку, или уже включены в его штат?

- Я числился в 317-м полку, хотя все мои сослуживцы и друзья были из 350-го полка. Да я и сам впоследствии всегда говорил, что я из “полтинника”. В 317-м полку я даже не бывал, хотя в моем военном билете отсутствует запись о том, что я проходил службу в 350-м парашютно-десантном полку. Мои друзья это все те, с кем я выезжал на боевые - 350-й полк, артдивизион и саперный батальон, который находился рядом со штабом дивизии.

- Свой первый боевой выход помните?

- Я помню, как на своем БТС, во время боевого выхода в сторону Джелалабада, чуть не ушел в ущелье. У меня заклинило правый фрикцион и на повороте я еле успевал войти в него. Вдобавок, мне мешали висящие спереди “усики” для катков, которые значительно увеличивали габариты тягача. И когда пытался сдать взад - вперед, то чуть не сорвался в пропасть, слегка зависнув на ней. Пришлось резко дать газу и выскочить из этой опасной ситуации. Вот таким был мой первый боевой выход, в котором приходилось набираться опыта.

- Куда чаще всего приходилось выходить на боевые?

- Обычно это были направления на Газни, Гардез, Джелалабад, провинция Кунар и провинция Нангархар на границе с Пакистаном. В общей сложности, у меня было двадцать три боевых выезда. Большинство из них длились неделю, а то и две. Однажды в Кунаре я работал вместе с разведчиками почти целый месяц. Там я первый раз подорвался, там же и занимался ремонтом своего тягача.

Во время Джелалабадской операции

- Каковы ощущения при подрыве?

- Когда мы приехали в провинцию, стали ближе к пакистанской границе. Поставили кухню, связисты стали налаживать связь. Тут ко мне подошел лейтенант и предложил: “Поехали на разведку съездим”. Двигаясь среди больших камней, мы доехали до нужной точки и стали рассматривать окружающую обстановку в триплекс, не вылезая наружу. Собираясь в обратный путь, я стал разворачивать машину. И тут внезапно получил такой удар! На мгновение я потерял сознание, а когда очнулся, услышал смех. Это ржал лейтенант. Я поинтересовался у него: “Чего ты смеешься?”, а он сказал: “Ты бы видел свое лицо во время удара!”

- Контузию при подрыве получили?

- Да, конечно, контузия была. Правда, сначала я не понял, что происходит.

- Лейтенант тоже получил контузию?

- Нет, он сидел в другом месте, а взрыв произошел прямо подо мной - мина взорвалась под первым катком, который от удара вырвало. После подрыва “духи” стали нас обстреливать. Мы не могли вылезти наружу, поэтому сидели внутри и слушали, как по броне стучат очереди. Попасть к нам внутрь у “духов” не было возможности, все верхние люки были закрыты - и тот, который находился там, где откидывалась труба, и тот, что был у механика-водителя. Автоматной и пулеметной стрельбы мы не боялись, зато боялись, что они решат выстрелить в нас из гранатомета. Но, видимо, такого вооружения у “духов” не было. Скорее всего, они просто не ожидали, что мы окажемся прямо рядом с ними. Поскольку радиостанция в машине работала, мы сообщили о том, что подорвались и находимся под обстрелом.

- Вы подорвались на дороге?

- Нет, там, куда мы поехали, дорог не было совсем, это было старое русло реки. Лейтенант знал, куда ехать, и всю дорогу мне подсказывал: “Вон туда поехали. Бери чуть правее”. Он и тем, кто шел нам на выручку, тоже объяснял по радиостанции, как им нас найти. Правда, им пришлось дать крюк почти в километр, прежде чем они обнаружили нас среди камней.

- Корпус БТС выдержал подрыв?

- Да, корпус выдержал, лишь каток улетел метров на пятнадцать.

Пока мы сидели в машине, перекусили сухим пайком, который имелся у меня в запасе. К тому времени контузия прошла, и мы сидели, слушая по радиостанции переговоры наших, понимая, где они движутся и подсказывая им направление. Затем в эфире прозвучало: “Все, мы вас видим”. Прибывшие разведчики оцепили близлежащую территорию, мы вышли наружу и при помощи подъехавшей “летучки” приступили к ремонту своего тягача, воткнув в него каток и натянув гусеницу. Когда мы отправлялись куда-нибудь, с нами обязательно ехала ремонтная “летучка”, у которой имелся запас катков и запчастей для восстановления работоспособности как БМД, так и нашего тягача.

Возвратившись к тому месту, где расположилась наша группа, я пошел с котелком к полевой кухне налить себе чаю. Но только я большим черпаком попытался зачерпнуть из котла, как последовал сильнейший удар и у меня в руке осталась лишь деревянная рукоятка черпака, а металлическая его часть упала в котел с чаем. Видимо, работал снайпер, раз он так точно попал в черенок. Лейтенант, узнав об этом, сказал: “Мага, “духи” сегодня явно охотятся за тобой”.

- После первого подрыва не возникло минной боязни?

- Страх - он там и так был всегда, ведь это война Ты же не знал, на какой мине можешь подорваться. А вдруг мин будет две? Или у нее заряд будет мощнее и твою машину разорвет взрывом? И если ты ехал без страха, и тебе все было пофигу - это было опасно. Зато, когда у тебя присутствовал страх, ты ехал аккуратно и с осторожностью.

Когда куда-нибудь отправлялась колонна 350-го полка или штаба 103-й воздушно-десантной дивизии, которой на тот момент командовал полковник Слюсарь, впереди, самой первой, шел тягач БТС-4, разминируя дорогу. Я всегда старался ехать по-походному, с открытым люком мехвода, это давало хоть какой-то обзор. В колонне было от тридцати до пятидесяти машин и когда начинался обстрел колонны, то первой доставалось моей машине. Если на дороге лежал какой-нибудь фугас, то первый подрыв тоже доставался мне.

- Ваша машина была единственной в полку?

- Нет, кроме моего там было еще три тягача БТС-4. Это позволяло одновременно обслуживать разные направления, в которые выходили колонны. Например, когда я направлялся в сторону Джелалабада, наши ребята вели другие колонны - в Гардез или Газни.

- Проводилась ли пешая инженерная разведка при движении по дорогам?

- Обязательно. Даже впереди моей машины всегда шли саперы, которые шупами и миноискателями аккуратно проверяли дорогу на наличие установленных мин. Они уходили далеко вместе с разведчиками, и лишь потом мы начинали движение. По асфальтированной дороге или по накатанной грунтовке ехать можно было безбоязненно, там можно было разглядеть нарушение покрытия дороги и понять, где, возможно, установлена мина. Но стоило хоть немного съехать с наезженной дороги, как тут же - бац! - и ты попадал на мину. Рассказывали, что позже “духи”, научившись воевать, стали устанавливать мины под асфальт, не нарушая целостности покрытия дороги, а просто прорыв сбоку дыру. Но в то время, когда я находился в Афганистане, они этой хитрости еще не применяли.

- В инженерно-саперной роте полка были минно-розыскные собаки?

- Нет, у нас в роте собаки не использовались, только миноискатели и щупы. А вот в инженерно-саперном батальоне, с которым мы ходили на боевые, такие собаки были. По крайней мере, одну я у них видел точно.

- Применялись ли душманами мины советского производства?

- Обычно это были итальянские мины в пластиковом корпусе. Были и самодельные фугасы. Например, заряд от гаубицы калибра 122 миллиметра. По сравнении с ним итальянский пластик просто ерунда - пшик! - и все. Гусеничный трак эта мина может порвать, но каток при этом не вырвать. Поэтому “итальянка” была больше опасна для автомобилей. А вот 122-миллиметровый фугас обладал гораздо большей ударной силой и был более опасен даже для танка. Эти гаубичные гильзы устанавливали сбоку у дороги. Их либо клали на землю, либо ставили вертикально, установив внутрь взрыватель.

- Сколько на Вашем счету подрывов?

- Шесть раз я подрывался на крупных фугасах, при четырех из этих подрывов я терял сознание. Меня вытаскивали наружу без чувств, а в себя я приходил уже в санчасти или даже в госпитале. Были еще и другие подрывы, когда под моей машиной срабатывали мины, но, поскольку они не причиняли никакого вреда ни мне, ни машине, то и считать их не стоит.

- Все подрывы происходили при движении по дорогам?

- Нет, мы же еще и по степям ездили, например, когда шли в Нангархар. Почва в тех местах была мягкой и чем-то напоминала наш чернозем. Несешься ты на своем тягаче со скоростью километров пятьдесят или сорок, и вдруг на такой скорости тебя как шарахнет. Гусеница рвется, управление сразу теряется, ты останавливаешься и приступаешь к ремонту. Было однажды, что за день я подорвался дважды: только починил машину после первого подрыва и поехал дальше, как снова угораздило меня наехать на вторую мину.

- После подрывов Вы проходили медицинское обследование?

- Я прятался от этих медиков. Последний раз я подорвался в уже перед самым “дембелем”. 11 марта 1983 года мы отпраздновали мой день рождения, а уже 16 марта произошел подрыв. Как это произошло, я не помню. Меня вытащили наружу и пытались привести в чувство, дав понюхать кусочек ватки, смоченный в нашатырном спирте. Но это слабо помогло и я, чуть не теряя сознание, услышал: “Его надо в госпиталь. Вызывайте “вертушку””. У меня хватило сил вскарабкаться в будку ГАЗ-66 и попросить связистов: “Ребята, не надо, не вызывайте вертолет. Не хочу я в госпиталь. Не сообщайте ничего”. Но кто-то все-таки доложил командованию о том, что я противлюсь эвакуации, потому что ко мне пришел лейтенант и сказал: “Мага, не надо, отправляйся в госпиталь. Потом мне “спасибо” скажешь”. Каждая контузия должна фиксироваться медиками, а я до этого к ним не обращался, поэтому у меня зафиксирована лишь моя последняя контузия. Я действительно потом долго искал этого лейтенанта, красивого парня с усами, чтобы сказать ему “спасибо”. Он был не из нашего полка, в тот день я работал с инженерным батальоном.

Когда прилетела “вертушка”, лейтенант лишь хлопнул меня рукой по спине и коротко скомандовал: “Вперед”. Меня доставили в Джелалабад, в госпиталь располагавшейся там 66-й отдельной мотострелковой бригады, а оттуда отвезли в кабульский госпиталь. Неподалеку находилась наша инженерно-саперная рота и я часто убегал из госпиталя к своим друзьям. Моя койка стояла у окна в крайнем госпитальном модуле, поэтому, чтобы уйти, мне достаточно было просто выпрыгнуть из окна. Правда, однажды майор медицинской службы меня поймал: “Ты куда собрался?” Завел он меня в кабинет, мы с ним пообщались немного, и он сказал: “Не дури. Тебе же домой скоро ехать. Ты должен зафиксировать контузию и получить все необходимые медицинские документы”. В военном билете у меня уже имелась запись о полученном осколочном ранении.

- При каких обстоятельствах было получено это ранение?

- Тоже после этого последнего подрыва. При взрыве внутри тягача крошится броня, ее частички откалываются и разлетаются в стороны. Вот и в тот раз один из таких осколков угодил мне в бедро. Этот осколок в Джелалабаде мне извлек медбрат. Когда меня туда привезли, я ему пожаловался на то, что мне больно, и он, взглянув, кивнул: “Да, торчит”. Не откладывая, он вынул осколок, чем-то помазал рану, положил на нее тампон и замотал бинтом.

- Имелось ли вооружение на тягаче БТС?

- Изначально тягачи поступили, не имея никакого вооружения. На нем даже курсового пулемета не было. Затем кустарным способом местные полковые “кулибины” на него установили пулемет ДШК.

- Какие недостатки этой машины Вы могли бы отметить?

- Я долго считал, что у тягача был откровенно слабым трос на лебедке, но потом понял, что дело было в моей неопытности. У БТС сзади была установлена лебедка и имелся ковш, которым тягач упирался в землю, когда нужно было что-то вытащить при помощи лебедки. Причем это была не боковая лебедка, при помощи которой мы грузили в кузов катки, а другая, отдельная, которой можно было доставать упавшие в ущелье машины. И вот, несколько раз дернув машиной, я порвал трос. А меня упрекнули в том, что я испортил лебедку.

Благодарственное письмо

- У Вас было шесть подрывов. Было ли подобное количество подрывов у других механиков-водителей тягача БТС-4?

- Уходя на “дембель”, я свою передал машину Сергею Зубко. Он потом мне написал, что на ней подрывался то ли девять, то ли одиннадцать раз. Он рассказывал, что в одном из ущелий его зажали и обстреляли с двух сторон. Домой он возвратился весь искалеченный, получив инвалидность.

- Родители знали, что Вы находитесь в Афганистане?

- Нет, я им об этом не сообщал. Как-то шли мы колонной на Джелалабад, моя машина, как обычно, двигалась первой, и я находился на связи. В колонне был командир дивизии Слюсарь Альберт Евдокимович. Слышу, он меня спрашивает, на какой точке по карте я нахожусь. Отвечаю: “Откуда я знаю? Я - механик-водитель”. Со мной всегда должен ехать кто-нибудь из офицеров, но они боялись ездить, так как знали, что может произойти подрыв. И после того, как мы начинали движение, офицеры как правило пересаживались в любую другую машину, которая шла позади. Получив мой ответ, командир дивизии приказал: “Стоп, колонна!” и снова обратился ко мне: “Где командир?” А командир в это время находился в БРДМ, которая шла то ли третьей, то ли четвертой в колонне. Когда Слюсарь узнал, что моем тягаче нет командира, он стал громко ругаться, и ко мне в машину сел начальник штаба дивизии подполковник Герасимов, который только прибыл в Афганистан и это был его первый боевой выход. Он подошел к машине и поинтересовался: “Можно я поеду с Вами”. Я ответил: “Зачем Вы спрашиваете? Конечно садитесь!” А того офицера, который изначально должен был ехать со мной, Слюсарь вызвал к себе и устроил ему разнос. Было видно, что подполковнику Герасимову тоже страшно ехать в первой машине, он сидел и тщательно всматривался в дорогу. Потом начальник штаба дивизии еще неоднократно принимал участие в боевых выходах. В тот день, когда я подорвался в последний раз, Герасимов находился в другой машине и видел мой подрыв своими глазами. После этого он написал благодарственное письмо моим родителям, о котором я даже не подозревал, и лишь из него, перед самым моим “дембелем”, родители узнали, что я нахожусь в Афганистане.

- Что Вы в свою очередь писали домой в письмах?

- Поскольку моим адресом была полевая почта, я писал, что служу за границей, правда, при этом часто путался - то я в Венгрии служу, то в Польше, то в Германии.

- Фотографии домой Вы не высылали?

- Мне некогда было фотографироваться, я постоянно был на боевых.

- В инженерно-саперной роте 350-го парашютно-десантного полка были погибшие?

- В 1982 году, когда я первый раз приехал с боевых, узнал о том, что погиб наш сапер. Он ходил в пешем порядке, проверяя дорогу. Это был мой земляк Хабиб, тоже из Дагестана. (ТЕМИЕВ Магомедхабиб Иманголович, сержант, заместитель командира инженерно-саперного взвода. Погиб 19 мая 1982 года. Награжден орденом Красной Звезды (посмертно) - прим. ред.). Меня отправили в морг на опознание его тела и мне пришлось ходить в этой большой палатке среди лежащих трупов, чтобы его найти. Трупов было много, сдвигать в стороны их не получалось, поэтому иногда я был вынужден идти прямо по лежащим телам. Я впервые оказался в морге, запах в палатке стоял жуткий и хотелось поскорее оттуда сбежать. Пуля угодила Хабибу в шею сзади, а вышла спереди, абсолютно лишив его лица, поэтому опознать тело удалось лишь по татуировке “Хабиб”, которая была нанесена наискось у него на руке. Меня хотели отправить в Дагестан, сопровождать тело Хабиба, но я отказался: “Хуже этого нет, когда везешь домой погибшего. Лучше я на боевые поеду”.

- Каков был национальный состав вашей роты?

- Наш коллектив механиков-водителей инженерно-саперной роты был многонациональным и очень дружным - хохлы, белорусы, литовцы, латыши. До сих пор общаюсь с Витасом, моим товарищем из Литвы. Он мне всегда говорит: “Мага, ты не думай о нас плохого. Мы всегда с вами, с русскими! Какие-то десять процентов продались пропаганде и НАТО, но мы всегда останемся с вами!” А вот с украинцами связь, к сожалению, утрачена.

Как-то на боевых, устроив привал, мы собрались около моей машины. Свет не горел, и мы, сидя в темноте, стали вести разговоры, узнавать, кто откуда. Спрашивают меня: “Мага, ты откуда?” Отвечаю: “Из Дагестана. Учился в Астрахани, оттуда и призвали. Там, у нас в городе, даже Лебединое озеро имеется”. Вдруг кто-то из саперного батальона, услышав про Лебединое озеро, переспросил: “Это же в Астрахани которое, да?” - “Да” - “Я тоже из Астрахани! Енотаевский район, село Пришиб!” Оказалось, этот парень моложе меня призывом на полгода. К сожалению, после этого боевого выхода мы с ним больше не встречались. Уволившись в запас, я интересовался у многих жителей Енотаевского района, с кем удавалось встретиться, не знают ли они того “афганца”. Большинство отвечало, что слышали о таком, но они, вроде бы, там уже не живут. Все это время я искал его, не зная о нем ничего. Однажды я в “Одноклассниках” нашел замполита инженерно-саперного батальона, у которого на странице был опубликован список планирующих поехать на встречу однополчан в Самаре. И в числе тех, кто сдал деньги на поездку, оказалась и фамилия того астраханца, которого я разыскивал - Какуркин Вячеслав. Я попросил телефон Какуркина у замполита и созвонился с ним. Услышав друг друга спустя тридцать девять лет, мы с ним, два взрослых мужика, полчаса ревели. Оказалось, после “дембеля”, Слава Какуркин перебрался жить в Москву и на тот момент лежал в одном из московских госпиталей на реабилитации. Но каждый год он приезжал в Астрахань к своему брату, а я, к сожалению, об этом не знал. Затем, в один из его приездов, мы с ним все-таки встретились на территории Астраханского кремля. Это были непередаваемые эмоции!

Слева направо - Какуркин Вячеслав, Султанов Агамагомед, Буханов Илья

- Артисты приезжали к вам в полк?

- Пока я был в 317 полку никаких артистов к нам не приезжало, мы там, во дворце, видели только Колю Боброва (негласное именование Бабрака Кармаля среди советских военнослужащих - прим. ред.). Зато в “полтинник” артисты приезжали. Там у нас были и Кобзон, и Розенбаум, и Антонов, ансамбли “Синяя птица” и “Пламя”. После концерта песню ансамбля “Пламя” “Снег кружится” крутили у нас в полку каждый день. Такое обилие артистов объяснялось просто: наш полк находился рядом со штабом дивизии и сцена, на которой проходили выступления, была буквально под боком. Однажды в госпиталь, когда я там лежал приехали какие-то профессоры. Был уже вечер, я старался заснуть, но тут их подвели к моей кровати со словами: “Вот, наш герой”, и кто-то из гостей поставил мне на тумбочку в качестве гостинца трехлитровую банку томатного сока.

- Когда Вы отправились домой?

- В госпитале я пролежал до начала апреля. К тому времени вышел приказ о моем “дембеле”, и я начал готовиться к отправке в Союз. После возвращения из госпиталя, меня на боевые больше не отправляли, а 9 апреля уже должна быть первая партия, в которой собирались отправить на “дембель” и меня. Я должен был уезжать домой вместе со своим другом Сашей Санталовым из Удмуртии. Но 6 или 7 апреля, находясь на боевых, Саша подорвался на своем тягаче. При подрыве его машина загорелась и он, собираясь ее покинуть, попал под пули наших же разведчиков, которые пытались спасти Сашу. Его удалось вытащить из огня, эвакуировать и отправить в ташкентский госпиталь. Мы все ждали его возвращения, я даже отказался без Саши Санталова отправляться домой в первой партии. Вторая партия была 11 апреля - я тоже не поехал. Хотелось узнать: где Саша, как он там? Наш ротный сказал: “Не буду тебя подавать на отправку домой, поедешь когда поедешь”.

Прежде чем уволиться, я должен был отправиться в 317-й парашютно-десантный полк, чтобы забрать свой военный билет, который там хранился. Но каждый раз я отказывался это делать. Тогда, 22 апреля, за мной приехали из 317-го полка, и я три дня прожил в расположении их инженерно-саперной роты. Пока я там находился, моя кровать стояла рядом с заправленной кроватью погибшего Героя Советского Союза Николая Чепика, на которой лежал десантный берет. Про его подвиг нам рассказывали еще в “учебке”.

26 апреля меня отвезли на кабульский аэродром, а оттуда доставили в Ташкент, где мы безрезультатно пытались разыскать Сашу Санталова. В каждой больнице и в каждом госпитале, куда мы обращались, нам отвечали: “Здесь такого нет”. Как потом оказалось, Саша проходил лечение в Фергане, куда его перевели из ташкентского госпиталя. В конце мая, когда я уже был дома, пришло письмо от Сашиной мамы, в котором она сообщала, что от полученных ран Саша скончался в госпитале, и его похоронили 9 мая 1983 года. Впоследствии я ездил к нему на родину и побывал у его могилы.

- На чем Вы пересекали государственную границу, возвращаясь домой?

- На военно-транспортном ИЛ-76, который был заполнен одними лишь дембелями. Мы прилетели сначала в Фергану, где получили все полагающиеся нам деньги, а оттуда уже самостоятельно добирались до Ташкента. Мы были первыми дембелями, которых еще в Афганистане переодели в парадную форму. Все предыдущие дембеля уезжали из Афганистана в полевой форме. У нас не было возможности привести полученную “парадку” в надлежащее состояние, как это делалось теми, кто служил в Союзе - ушить, нагладить, повесить аксельбант. На кителях у нас висели лишь солдатские значки да полученные в Афганистане награды. У меня, например, китель украшали комсомольский значок, а также знаки “Гвардия”, “Отличник Советской Армии”, “Воин-спортсмен”, “Парашютист” - и все, больше ничего не было.

- Вам полагались нашивки за ранения?

- Полагались, но я же не обращался к медикам. Хотя за последний подрыв я имею право носить эту нашивку, но обхожусь и без нее.

- Какие денежные выплаты Вы получили в Фергане?

- Кроме своего денежного довольствия, я получил выплаты за ранение и за контузию. В результате у меня на руках была довольно приличная сумма денег - почти девятьсот рублей.

Вместе со мной из нашей роты были Алексей Сосников, Петя Ладунов, который, как и я, был прикомандирован в “полтинник”, только из 345-го отдельного парашютно-десантного полка, а также еще один литовец из 357-го парашютно-десантного полка, которого звали Ромой. Когда нас высадили в Фергане, мы стали думать, кто как будет добираться домой. Ради интереса спросили у летчиков того Ил-76, на котором мы прилетели в Союз, куда они полетят дальше. Те ответили, что в Литву. Мы отреагировали моментально, указав на Романа: “А у нас вот Рома из Литвы. Возьмете его с собой?” Те не возражали: “Садись”. Вот так повезло Роме нахаляву добраться до дома из самого Афганистана.

Суботкевич Анатолий, Ладунов Петр, Густаитис Витас и Султанов Агамагомед

- Какие награды у Вас за Афганистан?

- В Афганистане я ничего из наград не получил, они догнали меня уже дома. Первой я получил медаль “За отвагу”, а затем, месяца через три пришел орден Красной Звезды.

- Как и где Вам их вручали?

- После армии я собирался поступать в институт, но в техникуме мне не отдали документы, сказав: “Ты, “афганец”, нам нужен здесь”, и я возвратился в свой автодорожный техникум. Награды мне дважды вручал представитель военкомата, все это происходило в актовом зале техникума, где собрали всех учащихся и преподавателей.

- Вы получили награды уже дома. А в полку производились награждения?

- Нет, во время службы наградами нас не баловали. Но у нас в роте был оператором-наводчиком экипажа БТР-70 Виктор Гутко из Оренбурга, который, уезжая домой, стараниями командира роты уже имел медаль “За боевые заслуги”. Получилось так, что другой член его экипажа, механик-водитель Витя Миронюк, остался без медали, а он уехал с медалью.

- Звание “афганца” как-то повлияло на Вашу учебу? Учиться стало легче?

- Да нет, как учился раньше, так и продолжал. Но меня стали часто возить по школам, где приходилось рассказывать о своей службе в Афганистане. Причем, выступать приходилось даже у себя в техникуме, перед разными группами. Доходило до того, что прямо во время занятий в аудиторию заглядывал кто-нибудь и, указывая на меня, обращался к преподавателю: “Я заберу его? Надо перед первокурсниками выступить”. И, пока мои одногруппники сидели на занятиях, я выполнял возложенную на меня общественную работу.