- Я родился в 1963 году в городе Орджоникидзе Северо-Осетинской АССР, ныне город Владикавказ, и являюсь офицером в третьем поколении. В свое время мы с папой поездили по огромной нашей стране, и в итоге оказались в Свердловске. Там я в 1978 году поступил в суворовское училище, а по выпуску из него, в 1980 году, поступил в Орджоникидзевское высшее военное общевойсковое училище. После окончания учебы по распределению меня направили в Крым, в 100-й мотострелковый полк, расположенный в центре Симферополя. Этот полк был кадрированным, в нем вся бронетехника стояла на колодках, и личного состава в подразделениях было по два - три человека. В общем, от безделья там можно было удавиться или спиться.
Мне сильно хотелось орденов, поэтому я сразу, по прибытии к месту службы, написал рапорт об отправке меня в Афганистан. Когда еще учился в училище, у нас все комсомольцы писали групповые рапорты: “Мы готовы всем курсом поехать в Афганистан”. В итоге все разъехались - кто в Германию, кто в Чехословакию. Знающие ребята мне сказали: “Тебя не отправят в Афганистан, потому что офицеров в первый год их службы запрещено отправлять на войну”, и объяснили, что сначала необходимо приехать в часть, и уже там написать рапорт. В штабе корпуса я написал рапорт, после чего меня, естественно, поставили в резерв, а через два месяца откомандировали в Афганистан. Эти два месяца я не валял дурака, а участвовал в каких-то грандиозных учениях: в полку отмобилизовали личный состав, броню всю выгнали из парка в район сосредоточения, и мы еще несколько дней командовали “партизанами”.
Примерно в районе 7 ноября 1985 года, когда все собирались праздновать этот праздник, меня вызвали в секретную часть, выдали на руки предписание и отправили в Одессу, в штаб округа. Когда я туда прибыл, то обнаружил там двух своих однокашников, из моего же учебного батальона, которые тоже отправлялись в Афганистан. Пробыв пару дней в Одессе, нас оттуда отправили в Ташкент. А это, напомню, было время “сухого закона” в стране, и чтобы выпить водки, нужно было обязательно посетить ресторан. Но Ташкент нас удивил: заходишь в магазин, а там на прилавках этой водки - какой хочешь.
Примерно неделю мы ждали отправку, все это время жили в солдатской казарме и спали на двухъярусных кроватях. Заняться было нечем, поэтому мы, скучая, пили водку. Когда в ташкентской пересылке нас собралось достаточное количество, всех нас погрузили в армейский самолет и увезли в Афганистан.
По прилету в Кабул, нас сразу отправили на местный пересыльный пункт, где я поскандалил с прапорщиком, начальником этого пункта. Тот начал права качать, а я в ответ пообещал: “Я тебе сейчас в “дыню” дам, и все твои звездочки с погон слетят”. В результате был вызван караул, и меня посадили на гауптвахту, на которой я провел ночь. Так что Афганистан для меня начался с гауптвахты. В Кабуле мы не были, так как пересыльный пункт находился на окраине афганской столицы, неподалеку от аэродрома, и представлял собой огороженное пространство, где женщины жили в модульном домике, а офицеры с прапорщиками в палатке. Гауптвахта, на которую меня отправили, тоже находилась где-то в пригороде Кабула, так что в сам город мы не заезжали.
На пересыльном пункте мы пробыли недолго: там я получил распределение в кундузскую 201-ю дивизию, а мои знакомые пацаны отправились куда-то еще. С кабульского аэродрома борты летали по всей территории Афганистана довольно регулярно, и уже на третьи сутки меня отправили в Кундуз, где, по глубокому замыслу командования, я должен был служить в мотострелковом полку.
В Кундузе, по прилету, меня разместили в небольшой модульный домик на четыре кровати, где я, вместе с остальными прибывшими в дивизию, должен был дожидаться распределения по подразделениям. Вышло так, что всех, кто был со мной, по-быстрому разобрали, а я, оставшись один, отправился в столовую, представлявшую собой огромный разборный металлический ангар, запросто вместивший бы в себя большой самолет. В ангаре располагалась и офицерская столовая со столиками на четырех человек, между которыми сновали солдаты-официанты, разнося еду. Блюдо, именовавшееся “тушеное мясо”, и представлявшее собой обычную тушенку то ли с рисом, то ли с гречкой, прекрасно залетало в лейтенантский желудок. За столиком напротив сидел старлей в выгоревшей хлопчатобумажной форме с карманами на штанах, который поздоровался со мной. Я в ответ тоже с ним поздоровался. Он поинтересовался: “Что, только приехал?” Я подтвердил его догадку. “И что? Куда тебя?” - “Кажется, в 149-й мотострелковый полк”. Старлей удивился: “Странно…” Тут пришла моя очередь удивляться: “Что странного?” Старлей заметил: “С такими глазами обычно в разведбат уходят” - “С какими такими?” - “У тебя взгляд тяжелый” - “Ну, не знаю. Взгляд, вроде бы, нормальный, я им доволен. А вот про разведбат давай-ка уточним”. Старлей спросил: “Где штаб дивизии находится, знаешь?” - “Знаю” - “Там, в разведбате, ребята на тебя похожие”. А я тогда имел вес килограмм под девяносто, рост сто семьдесят восемь и одежду носил пятьдесят шестого размера. У нас в “ордже” все были крепкими ребятами, поэтому между собой это военное училище именовали “спортивной школой со стрелковым уклоном”.
Слова старлея мне запали в душу, я подумал: “Пойду-ка я узнаю, что там”, и отправился к штабу дивизии. Было обеденное время, и все штабные ребята шли на обед. А я еще с училища не любил козырять, и стоял, как в училище, в “сорок третьей позиции”, отставив ногу. Мимо меня проходил какой-то майор, а я старательно делал вид, будто его не замечаю. Но он, видимо, все по моей стойке понял, потому что проходя поинтересовался: “Что, “орджу” закончил?” А я к тому же еще стоял в союзной форме - китель, галстук, все дела. Ответил ему: “Да, товарищ майор, так точно. Извините, я вас не заметил”. Майор улыбнулся: “Да-да, я тоже когда-то в твоем возрасте так говорил”, а затем поинтересовался: “И что ты стоишь здесь, однокашник?” Я рассказал, что хотел узнать про разведбат, а то меня в пехоту отправили. Мотострелковый полк - это три мотострелковых батальона, артиллерийский дивизион, танковый и инженерно-саперный батальоны. И из всех этих подразделений полка воюющими были лишь полковая разведрота, и либо один мотострелковый батальон, либо по роте из каждого батальона. Танки, в основном, были закопаны на позициях охранения, либо стояли по периметру части на господствующих высотах. Когда я узнал об этом, я решил, что мне там не место, а тут еще старлей из столовой меня надоумил, что мне нужно в разведбат. Все это я выложил майору, закончив словами: “Я в разведбат хочу!” Оказалось, что этот майор из разведотдела дивизии. Он сказал: “Пойдем-ка со мной”. По пути он интересовался, как я учился. Я ответил, что очень неплохо, несмотря на свое разгильдяйство.
Майор привел меня в разведотдел штаба дивизии и представил своим коллегам: “Мой однокашник. К нам хочет, служить у нас”. Офицеры мне устроили небольшой экзамен, задавая вопросы, касающиеся службы: штат дивизии, задачи, тактико-технические характеристики некоторых видов вооружений, БМП, БТРов, и прочие. После того, как я ответил на их вопросы, они поинтересовались: “А как насчет спорта?” Я ответил, что являюсь КМС по рукопашному бою. Кто-то из них спросил: “А как у тебя с личным составом?” Я не понял: “С каким личным составом?” - “Вы пойдете командиром взвода, и как Вы будете взаимодействовать с ним?” - “Прикажу и получу желаемый результат”. Мне указали, что разведбаты комплектуются, как правило, спортсменами-разрядниками, но я на это ответил, что меня мало этот факт интересует: “Как я прикажу, так и будет”. Как потом оказалось, на тот момент у одного взводного из разведбата не задалось взаимодействие с личным составом, и он ушел заместителем начальника штаба батальона, оставив должность командира взвода вакантной. Мне предложили занять эту должность, и я согласился. Майор из разведотдела самостоятельно порешал вопрос с кадрами о моем переводе, затем меня посадили на броню и отвезли в разведбат.
Дело в том, что подразделения 201-й мотострелковой дивизии находились в разных частях Кундуза. Штаб дивизии, вертолетчики, части материального обеспечения и 149-й мотострелковый полк располагались в Южном Кундузе, а в сорока километрах находился еще один гарнизон - Северный Кундуз, в котором находился разведбат и саперный батальон. Между этими гарнизонами находился и сам городишко Кундуз. С ребятами из саперного батальона мы впоследствии постоянно выезжали на инженерную разведку дороги, протяженностью сорок километров, соединяющей Северный и Южный Кундуз. Эта дорога проходила сквозь густые камыши высотой метра два, и каждый раз из них били по дороге и по проходившей по ней технике. К тому же эту асфальтированную дорогу “духи” постоянно минировали. Самое интересное в том, что асфальтовое покрытие, изготовленное англичанами, оставалось целым, безо всяких трещин, несмотря на перепады окружающей температуры, а повреждения на нем были лишь в виде воронок от разрывов мин и снарядов. Выходя вместе с саперным батальоном, наша БМП выполняла роль прикрытия, пока ребята-саперы, под командованием своего взводного, перед нами проверяли дорогу на наличие взрывоопасных сюрпризов.
Приехали в батальон, и я как был, в своей форме при фуражке, галстуке и сапогах, отправился к комбату, чтобы представиться. Комбат, увидев меня, обалдел. Да и ребята, когда увидели меня в такой форме одежды, тоже расхохотались. Потому что они там все не в форме ходили, а в спортивных штанах и кроссовках. На форму всем было наплевать. После того, как я доложил комбату, что “лейтенант Ваниев для прохождения службы прибыл”, тот тоже проверил мое знание некоторых вопросов службы. Этот небольшой экзамен я прошел успешно, и получил от командира батальона небольшую книжку по военной топографии: “Идите, учите. Через неделю я Вас поспрашиваю, а потом решим, когда Вы пойдете на боевые”. Я справедливо решил: “Зачем мне учить военную топографию, если я ее и так знаю?”
- То есть, первую неделю Вы ничем не занимались?
- Командир роты меня сразу привел в расположение, показал, где находится рота, представил личному составу. Там не было такого, что командир взвода командует только своим взводом. Если ты офицер роты, то командуешь всеми военнослужащими своей роты. После того, как меня представили личному составу роты, мы отправились в парк боевых машин, где посмотрели технику. Командир роты сказал: “Раз ты только из училища, вот тебе БМП-2. Правда, в ней что-то из вооружения не работает”. Поэтому первые дни я занимался приведением своей машины в рабочее состояние. В отличие от БМП-1, на моей машине стояла авиационная автоматическая 30-миллиметровая пушка и более сложная система прицеливания со стабилизатором наведения. В общем, там вся башня по периметру была занята электронными блоками. Ну, а как только я закончил приводить в порядок свою БМП, отправился на свои первые боевые. При этом комбат даже не вспомнил про учебник по топографии.
Перед выходом на боевые нас построили, провели строевой смотр, озвучили поступившую боевую задачу, и весь батальон в очередной раз уехал из пункта постоянной дислокации.
- Как личный состав принял молодого командира взвода?
- Как обычно принимают в мужские коллективы. Естественно, со стороны солдат сразу началась “прокачка” - что, куда, на что способен. Поэтому авторитет пришлось доказывать силой - пару раз дал кому-то по ребрам, и все тут же всё поняли. В общем, они меня сразу приняли.
- Каково было состояние ротной бронетехники?
- Из трех машин на ходу были лишь две. Но там все решалось просто. Битой и сожженной техники было в расположении очень много, поэтому то, что требовалось, снимали с нерабочей техники и ставили на ту, которую требовалось восстановить. Новую броню я за все время пребывания в батальоне ни разу не видел.
- Какие задачи выполнялись батальоном?
- Как правило, это была череда обычных рутинных операций, смысл большинства из которых состоял в том, нужно было проходить трассу, блокировать ее справа и слева, занимая господствующие высоты и выставляя на них по одной броне с экипажем и десантом в пять - восемь человек. Как только мимо нас проходила колонна КАМАЗов, перевозящих продукты питания, вооружение и боеприпасы, мы снимались со своих мест и следовали вслед за этой колонной. Если где-то по пути встречали сопротивление, то должны были его подавить. Но “духи” всегда знали, что действует разведбат, поэтому не вступали с нами в противостояние. О том, что это разведбат они безошибочно определяли по отсутствию фальшбортов на наших БМП, которые снимали с бронемашин сразу после получения, поскольку от них не было никакого толку. РПГ-18 “Муха” при попадании в корпус БМП прожигал ей фальшборт, борт, топливный бак, противоположный борт и второй фальшборт. В общем, дыра получалась сквозной. К тому же, при прохождении по труднопроходимой местности, в основном на песках и барханах, часто слетала гусеница. А стоячая броня - это отличная цель, которая привлекает к себе ненужное внимание. Необходимо было быстро-быстро гусеницу снова накинуть и продолжать движение. Вот для этого мы фальшборты и снимали, хотя пехота продолжала ездить с фальшбортами. Еще мы сильно отличались от других подразделений формой одежды, поскольку ездили на боевые в горном хэбэ и имели трофейные разгрузки. Так что “духи” визуально могли определить, что работает именно разведбат. К тому же у них оповещение работало четко: мы еще не успели выкатиться за город, как у душманов пошли об этом сообщения, и они знали, кто идет, в каком направлении и иногда даже с какими целями. В нашем присутствии “духи” обычно колонны не трогали, но бывало, что какой-нибудь из кишлаков пытался “повозмущаться”, и мы штурмовали их, решая возникшую проблему. Подобную ситуацию наш комбат называл “Операция “Шприц””, потому что мы силой, словно поршень шприца, выдавливали душманов из этого места. После того, как мы зачищали кишлак, туда сажали подразделения царандоя или местной армии. Кроме них, вместе с нами иногда работали представители ХАД - местной госбезопасности. Серьезные ребята, должен сказать. После того, как на занятых позициях размещался афганский гарнизон, мы оттуда уходили. Правда неоднократно наблюдал, как, практически вслед за нами, снявшись с места, уходили босиком по дороге и афганские солдаты. Тогда нам приходилось разворачиваться и по новой занимать эти укрепления, только что оставленные нашими союзниками. Что из себя представляли эти укрепления? Обычные глинобитные помещения, сооруженные из самана, а также высокие заборы, дувалы, высотой от трех до пяти метров. Почему-то афганцы считали, что эти дувалы - какое-то прикрытие, хотя мы, при необходимости, просто пробивали их корпусом наших БМП.
Кроме сопровождения колонн и зачистки населенных пунктов, основной нашей работой была реализация разведданных. Это когда один “дух”, получив материальное вознаграждение от нашего чекиста, сообщал ему информацию о том, что некая бандёшка Абдул-Махмуда будет такого-то числа проходить в таком-то районе. Ну, а мы отправлялись в указанный район ловить эту банду. Правда, по большей части, вся эта информация была абсолютной лабудой и никого там не было. Но зато мы постоянно занимались работой, на месте не сидели.
- Как прошло Ваше боевое крещение?
- Впервые я попал под обстрел в провинции Кундуз, где мы действовали всем батальоном. Броню мы оставили, а сами в пешем порядке, бегом, выдвинулись куда-то в барханы. Вот там нас и обстреляли. “Духи” открыли огонь с большой дальности из своих английских винтовок, а также из 82-миллиметрового миномета. Попав под огонь, я залег и стал оглядываться, безуспешно пытаясь определить, откуда стреляют. Но пули летели, а кто и откуда стрелял - было непонятно. Увидев, что мои однополчане не очень-то по этому поводу беспокоятся, а многие вообще встали и ходят не пригибаясь, я тоже успокоился и поднялся на ноги. Батальон попытался силами одной роты выдвинуться в сторону стрелявших, чтобы их окружить, но пока выдвигались, “духов” по рации предупредили о нашем намерении многочисленные пастухи, шарахающиеся по пустыне. Как оказалось, те, кто нас обстреливал, поставили свой миномет в кузов пикапа и прямо оттуда вели огонь. Отстреляв по нам штук десять мин, они сели в машину и уехали еще до того, как наша рота добралась до места, откуда велся огонь. Вот так состоялось мое боевое крещение.
Хоть наш батальон и назывался отдельным разведбатом, между собой мы называли его ОРВБ - отдельным разведывательным высокогорным батальоном, потому что чаще всего применялись именно в условиях возвышенностей. Гор в окрестностях Кундуза особых не было, они начинались ближе к перевалу Саланг, высота которого достигала двух тысяч метров. Но эта территория входила в зону ответственности дивизии, поэтому нам приходилось там иногда работать. Весь смысл той войны был в том, чтобы занять господствующую высоту или перевал.
- Каков был состав разведбата?
- Наш 783-й отдельный разведывательный батальон состоял из трех разведрот. Четвертой ротой в батальоне была рота радиотехнической разведки. Если батальон находился в пункте своей постоянной дислокации, то каждый день одна из рот уходила либо прочесывать прилегающую местность, либо отправлялась на засады. Рота насчитывала сорок два человека личного состава, и при выходе на боевые делилась на группы - группу захвата, группу огневой поддержки, группу прикрытия, и брала с собой пять - шесть бронированных машин. На выходах из экипажей брони лишь механик и наводчик оставались у своих машин, а командиры отделений уходили пешком вместе с группами. Если вместе с ротой выдвигалась пара танков, то вместе с бронетехникой роты оставались и танковые экипажи. По возвращении с боевых, рота сразу приступала к обслуживанию техники и приведению в порядок личного состава. Этим заведовали два прапорщика, имевшиеся в роте - старший техник и старшина роты. Оба они были уже в возрасте, поэтому с ротой на боевые не ходили, а находились в пункте постоянной дислокации.
- На операции батальон выходил всем составом?
- Конечно, ведь задачи ставились перед всем батальоном. Поэтому в пункте постоянной дислокации мы находились всего лишь три - пять дней в месяц. В это время одна из рот уходила в поиск, “напрягая” окрестности Северного Кундуза с целью пресечения минометных обстрелов нашего гарнизона, а батарея из артиллерийского дивизиона оказывала этой роте огневую поддержку.
- Батарея тоже выдвигалась из пункта постоянной дислокации или работала непосредственно из Кундуза?
- Батарея выкатывалась из парка, буквально на пятьсот метров, эти шесть орудий ставились в боевое положение и работали на роту, которая находилась в поиске. Дальность огневой поддержки составляла километров двадцать пять, поэтому рота сильно далеко от ППД не уходила, постоянно находясь под артиллерийским “зонтиком”.
- Для поддержки, кроме гаубиц, использовались системы залпового огня?
- В дивизии имелся полноценный артиллерийский полк - самоходная батарея 2С1 “Гвоздика” калибром 122 миллиметра, самоходная батарея 2С3 “Акация” калибром 152 миллиметра и дивизион “Градов”. Но с “Градами” мы не работали, поскольку они бьют по площадям, а нам нужны были точечные удары. Артиллерия работала - мама, не горюй! Достаточно было первого дымового пристрелочного, и последующие снаряды ложились точно в цель.
- Каков состав бронетехники был у вас во 2-й разведроте?
- У нас было три командирских машины БРМ-1К с локатором, четыре БМП-2 и три танка Т-62. Количество и состав бронетехники в 1-й и 2-й ротах было одинаковым, а 3-я рота считалась разведывательно-десантной, поэтому у нее на вооружении стояли колесные БТР-70 и БРДМ, а также БМП, но не было танков.
- Танки были приданными?
- Нет, они были своими, из танкового взвода, который входил в штат разведроты.
- В роте имелись собственные саперы? Или они придавались на время выполнения задания?
- Они придавались из инженерно-саперного батальона и шли в составе разведгруппы. Хотя мы и сами вполне могли снять растяжку или сдернуть противотанковую мину. На операциях саперы, во время движения по неразведанному участку дороги, естественно, шли впереди всех, а мы их прикрывали. Мне казалось, что у саперов служба была пострашней, чем у нас - идти, проверяя дорогу щупами и собаками, не обращая внимания на то, что творится вокруг, и доверяя нам свою безопасность. Саперы шли медленно, а мы двигались вслед за ними с такой же скоростью, на расстоянии двадцати - пятидесяти метров. Кроме проведения инженерной разведки, в задачу саперов входило минирование караванных троп, а мы их, разумеется, прикрывали, а потом вместе уходили оттуда.
Если “пехота”, ушедшая пешком от брони, попадала где-то “ногами в масло”, то бронетехника сразу отправлялась ей на выручку для прикрытия и эвакуации. Это была стандартная тактика, которая неоднократно отрабатывалась, и, главное, работала.
- Состав группы захвата и группы прикрытия имел всегда постоянный костяк? Или на каждый выход туда назначались новые люди из состава роты?
- У нас это был постоянный состав. Все знали, что вот эти семь человек - группа захвата, а эти семь - из группы прикрытия. А вот эти - группа поддержки. Разумеется, если кто-то заболел, то в составе группы один - два человека могут поменяться. А так, обычно, это был стандартный состав. Повторюсь, разведрота - это сорок два человека. Отнимите из этого количества больных и хромых, наряд, который оставался в казарме, экипажи брони. И из боевого состава роты останется всего человек двадцать - двадцать пять.
- Как шло распределение, кого в какую группу назначить?
- Не в последнюю очередь это зависело от срока службы. В группе захвата были, как правило, старослужащие. Остальные находились более удаленно от центра событий по сроку службы.
- Соответственно, “старики” имели преимущественное право прихватить себе что-нибудь из трофеев?
- Нет, у нас все делил командир роты. То, что удавалось взять, собиралось в одну кучу и подлежало справедливой делёжке. Не сказать, чтобы мы брали какие-то богатые трофеи. Например, максимальная денежная суммы, которую нам довелось захватить, составила то ли двести, то ли триста тысяч афгани, упакованные в тюк. Сумма была не маленькой, поэтому ее однозначно решили сдать в штаб батальона.
- Расскажите, пожалуйста, об этом случае.
- Мы участвовали в дивизионной операции где-то в районе от Мазари-Шарифа, в сторону Пакистана. Хоть нас туда и выдвинули, никаких разведданных у батальона не было почти три дня. Все это время разведка дивизии безуспешно перетряхивала окрестности в поисках информации. А это немалые силы - три полковые разведроты, разведвзвода батальонов и три роты нашего разведбата. Мы прочесывали все в радиусе двадцати - тридцати километров, и никак не могли никого поймать, чтобы выхватить хоть какие-то разведданные. Двое суток поиска не дали результата, у лучших солдат в мире тоже так бывает, и это понятно. “Духи” в таких случаях либо уходили подальше, либо прятали оружие, просачивались в свои кишлаки и занимались домашними делами. Работали мы ночами, а днем обычно спали или скучали. От скуки мы с командиром моей разведроты, выпускником Ташкентского танкового училища, решили совместить радиолокационную станцию БРМ-1К, которую я прилично знал еще с училища, с танковым взводом. Бортовая РЛС позволяла засекать технику на дальности до десяти километров, а людей на расстоянии пять километров. В результате, радиолокационная станция выдавала данные по направлению и дальности до целей, а орудия Т-62 позволяли стрелять по полученным координатам. Погрешность наших расчетов компенсировалась радиусом разлетов осколков и тремя стволами танковых орудий. Днём мы это всё наладили, а ночью жахнули. Результат был не совсем тот, на который мы рассчитывали, но баранины все поели от души.
- Кто на тот момент командовал вашей разведротой?
- Юра Габрус, старший лейтенант, родом из Западной Украины. В Афганистане он был прекрасным товарищем, но в 2014 году, с началом событий на Донбассе, стал командовать украинским разведполком и перестал контактировать со всеми своими сослуживцами, с которыми был в Афганистане. Те, кому из нашей роты удавалось с ним связаться, говорили, что он нес какую-то чушь собачью, и в результате связь с ним, и всеми нашими однополчанами, жившими на Украине, прервалась окончательно.
|
|
комроты Ю. Габрус 1985 г. Северный Кундуз |
- Итак, продолжим разговор об операции.
- Была ранняя весна, днем всех доставала жара, а ночью все мерзли от холода. Стояли мы в предгорной местности у дороги, в паре километров от которой протекала река шириной метров пятьдесят. Эти два километра до реки были заняты рисовыми чеками. На тот момент они пустовали, но пустить туда воду и затопить их “духи” могли в любой момент. Поэтому ближе к реке подойти был не вариант - утопить нас, конечно, у них не получилось бы, но мы точно изорвали бы все тросы, вытаскивая свою бронетехнику на сухое место. Да и “дичь”, на которую мы охотились, точно бы распугали. По карте было видно, что ближний к нам берег имел почти отвесный обрыв, градусов семьдесят. Спуститься по нему ночью, не зная дороги, в кромешной темноте южной ночи - это верный способ свернуть себе шею. Нужно было разведать дорогу визуально. Река в том месте делала изгиб, и наш берег являлся как бы основанием треугольника, а на том, вражьем, берегу по двум его сторонам располагались два кишлака. От вершины “треугольника” в горы уходила дорога, по которой мы и планировали уйти на засаду. На противоположном берегу, вдоль реки, серпантином шла пешая тропа, по которой обычно пастухи гоняли баранов. Сразу за этой тропой начинались холмы из щебня, карабкаться по которым наверх можно было до утра. Пройти скрытно по-другому было сложно.
На своей броне, посреди белого дня, мы выдвинулись прямо на берег, развернули стволы трех танков и четырех БМП на кишлаки, и пошли ловить рыбу “по-военному”. Нас было человек пятнадцать. Мы с Юрой бросали гранаты в реку, а ниже по течению наши пацаны ловили оглушенную взрывами рыбу. Под прикрытием рыбной ловли мы изучили спуск к реке, определили маячки в начале тропинки, которая серпантином спускалась к воде. Реку тоже рассмотрели. Она хоть и горная, глубиной не выше груди, но были места, где могло скрыть и с головой. Радовало то, что имелись островки, которые могли заметно облегчить нашу переправу. После осмотра план операции созрел окончательно. Было решено выдвинуться пешим порядком к реке, форсировать ее, и уйти на задачу в горы. Там сесть на засаду и молиться богу войны в ожидании подходящей цели. На обратной дороге наша броня должна будет выйти на берег и, стоя на парах, прикрывать нашу переправу. Такая же задача по прикрытию возлагалась и на артиллерийскую батарею, которую придавали нашим разведротам на время боевых действий. Если бы возникла какая-нибудь нештатная ситуация, то кишлаки на противоположном берегу сразу стали бы подавлять.
Комбат наш план утвердил, и под покровом ночи мы двинулись к реке. Кое-как спустившись к воде, разделись, навьючив форму и спальники на себя. Разбились на группы, встали кругом, и, как учат наставления, ухватив друг друга за плечи, словно танцуя греческий танец “сиртаки”, начали переправу через реку. Если кто-то терял дно под ногами, и его накрывало с головой, соседи по кругу вытягивали его из стремнины. Если сносило всю группу, то часть плывущего кольца обязательно находила дно и вытягивала остальных. Двигались “накатом”: первая группа, под прикрытием, выдвигалась вперед и, достигнув островка, занимала на нем оборону, давая возможность другой группе добраться до этого острова. Когда вторая группа выходила на берег острова, первая группа продолжала движение к противоположному берегу, а там, снова занимала позицию, дожидаясь, когда на берегу появится вторая группа.
На противоположный берег перебрались благополучно, правда, сохранить вещи сухими не получилось - прорезиненные мешки для снаряжения тогда только изобретали. Но на мокрую форму никто не обращал внимания - нам до задачи переть “на оборотах” часа три, так что высохнем. Светила луна, прекрасно освещая все вокруг, но внезапно набежала туча и закрыла ее. Под прикрытием этой тучи мы оделись, вскарабкались на ступеньку над рекой, и сразу услышали доклад дозорного: “Движение справа”. Только нырнули в тень обочины у дороги, как видим - идут желанные. Надо сказать, что у нищего населения ДРА “куриная слепота” была поголовным недугом. Считалось, что это результат авитаминоза, недостаточного питания и раннего потребления наркотиков, ведь в Афгане маковым отваром лечили многие хвори, в том числе и детский понос. Поэтому шедшие “духи” не видели в упор нас, лежащих с автоматами наизготовку, и, когда они поравнялись с нами, прозвучал приказ: “Берём”. Хоть обычно при проведении операций рота и делилась на группы захвата, обеспечения и прикрытия с соответствующими задачами, в тот момент наши действия были абсолютным экспромтом.
Мы материализовались из темноты, и я просто снес своего “духа”, связав его же, любезно предоставленной, чалмой. Спеленав “духов”, мы тут же рванули обратно через реку. Автоматически, без команды, я из командира группы захвата превратился в командира группы прикрытия. Все решалось и действовалось мгновенно, ведь именно в этом главная ценность солдата спецподразделений, без неё ты не разведчик. При этом каждый нес высшую ответственность друг за друга, а командир роты отвечал за всех и за выполнение задачи. Поисковая группа - это единый организм, где симбиоз выучки, интуиции и системы “один за всех и все за одного” дают поразительный результат в управляемости подразделением. Мы не сигналили жестами в ночи, как голливудские клоуны, нет, у нас в бою все роли были распределены заранее. Как учил Александр Васильевич Суворов: “Каждый солдат должен знать свой маневр”.
Через несколько минут рота с “языками” уже была на нашем берегу, и я со своей группой получил команду на отход. Уходили мы тоже “накатом”: трое уходили на островок в направлении нашего берега, занимали там позиции для прикрытия, после этого остальные оставляли вражеский берег, по-быстрому рванув к своим. Они проходили на двадцать метров подальше, за свою первую группу, занимали там оборону, а первая группа уходила за их спины на те же двадцать метров. Все это время с нашего берега продвижение группы прикрывала рота с уже подошедшей на берег броней на переднем крае, и батальоном с приданной артиллерией во втором эшелоне. После того, как прикрытие соединилось с ротой, мы загрузились на броню и ушли к своим.
- Как при этом через реку переправляли душманов?
- Их, связанными, просто тащили через воду, как кораблики. Мы не рассчитывали на такой “улов”, и необходимого количества веревок при себе не имели. Поэтому использовали для связывания чалмы, снятые с голов пленных. Рты душманам мы заткнули, поэтому они кричать не пытались. Да если бы это и получилось, то шум воды однозначно эти крики заглушил.
- А как их подняли на высокий обрывистый берег?
- С этим не было проблем - они, на пинках, сами вскарабкались.
Наша скорость сработала как надо, и мы уже были в безопасности, когда противоположный берег очухался. Но не потому, что нас обнаружили, а потому, что банда не прибыла из пункта А в пункт Б. Душманскую суету с фонариками и редкой стрельбой прекратила пара залпов “самоходок” в сторону кишлаков на том берегу. Именно “в сторону”, потому что непосредственно по самим кишлакам не били, так как накануне мы наблюдали там детей и женщин. Когда на следующий день мы зачищали эти кишлаки, ни одного мужчины в них не было - хозяева штанов, которые там сушились, были не идиоты. Я часто слышал высказывания о бестолковости душманов, но это не так. “Духи” многому научились у нас, на тактическом уровне они действовали вполне грамотно. Война такое дело - кто не учится, тот умрет.
Уже у себя, в расположении роты, мы посчитали добычу. В общей сложности было захвачено шесть душманов и один старик - какой-то важный “дух”, который передвигался с мальчишкой лет тринадцати - пятнадцати. При них был ишак, перевозивший тот самый тюк с деньгами. Правда, этот тюк попытался спереть особист, который был в нашей группе. Вообще, за мои два года войны это был первый и единственный случай, когда в поиск с нами увязался сотрудник Особого отдела. И в то время, когда мы вязали “языков”, он привязывал на себя этот обнаруженный тюк с деньгами. Прибыв на базу, бойцы доложили про мешок, который чекист утащил к себе в машину. Комбат тут же его нашел, случился скандал, об этом случае было доложено вышестоящему командованию, и этого особиста в гарнизоне мы больше не видели. В Афганистане существовало две категории чекистов. Первые - это гарнизонные особисты, которые шарахались по штабам частей, проверяя, правильно ли опечатан секретный сейф, устраивая переучет трофейного оружия и вербуя “стукачей” среди солдат. У них постоянно имелась дурацкая информация о том, что мы, якобы, торгуем боеприпасами. Но были и суровые ребята, которые вербовали “стукачей” в бандах, получая от них развединформацию, которую потом мы реализовывали, и стравливали банды, одна из которых на некоторое время становилась для нас “дружественной”. Но лишь на некоторое время.
- Особист был вашим, батальонным?
- Нет, он прибыл из гарнизона Северного Кундуза. У нас, в штате разведбата, сотрудника Особого отдела не имелось.
О взятии “языков” мы доложили в разведотдел дивизии, оттуда поступила команда не применять к пленным никаких мер и не форсировать события: “Мы приедем с переводчиком, и допросим их”. Но у нас в каждой из рот имелось по два узбека и по два таджика, которые могли вести беседы с аборигенами, поэтому еще до наступления утра мы “разговорили” свою добычу. Выяснилось, что это “духовские” гранатометчики, которые, после окончания прохождения обучения, двигались из своей “учебки” к месту несения службы, а важный “душара” руководил их перемещением, попутно, по дороге, занимаясь вербовкой новобранцев. Никакого оружия с ними не было - в мои времена с оружием они не перемещались, сдавая его в исходном пункте и получая по прибытию в банду. Получив предварительную информацию, мы собрали в одну кучу связанных пленников и поставили рядом с ними часового для охраны. А утром приехали ребята из разведотдела, забрали этих “духов”, а какова была их дальнейшая судьба, нас интересовало мало. Вместе с пленными командир батальона сдал в разведотдел и тот самый тюк с деньгами, отобранный им у особиста.
- Был ли смысл брать в плен всех семерых “духов”?
- Конечно. Вариант взять кого-то одного, а остальных положить на месте, даже не рассматривался, потому что у нас на это не было времени выяснять, кто из них главнее и владеет или нет необходимой нам информацией. Поэтому мы хапнули и утащили всех, включая мальчишку. Кем он приходился главному “духу”, сыном или внуком, я не вникал, но такому пацану только дай в руки автомат - всех враз положит. Так что там некогда было выяснять, ребенок он или боец.
К сожалению, за этот дерзкий захват ценных “языков” у нас в роте никто не был награжден. Вместо раздачи медалей, хотя бы одной, за взятие целого отделения гранатометчиков, начальником разведотдела была лишь выражена всем участникам устная благодарность.
- Как поступали с оружием, захваченным во время рейдов?
- Мы его собирали с трупов, забирали с собой и сдавали. Никакого “левого” оружия у нас в роте не было. Шмотки трофейные были, да. Мы переодевались в эти халаты, на головы тряпки наматывали. А из оружия, помню, валялись какие-то сломанные “буры”, ни к чему не пригодные. И не в “оружейке” даже, а в кладовке у прапорщика. Но этот хлам оружием было сложно назвать.
- Производился ли досмотр техники и личного состава разведроты после возвращения с боевых?
- Не припомню такого. Да и бессмысленно было это делать. Даже если бы у нас что-то было такое, что следовало спрятать от чужих глаз, никакой проверяющий этого бы не нашел. Разведрота - это, образно говоря, экипаж пиратского корабля. У нас все стояли друг за друга, и никакой утечки информации наружу быть не могло. В наших машинах мы обычно возили свои старые ватные спальные мешки, с которыми уходили в горы, а также экипаж хранил разное “бабайское” барахло в виде одеял и подушек. Все это у нас называлось “вшивниками”, и, при возможности, нами отбиралось и сжигалось. Но несмотря на это, в скором времени в машинах появлялось новое барахло. Хотя должен заметить, что вшей там, на войне, я ни разу не видел.
- Выходы, переодевшись в “духовскую” одежду, давали результаты?
- Чтобы поймать “духа”, это нужно было изрядно потрудиться. Каждый взятый “дух” - это невероятная удача. К тому же на нашем участке “духи” были напрочь запуганными. И если кто-то из них, приблизившись на своей машине, пять раз пальнет из миномета, так он потом оттуда улепетывал - мама, не горюй!
- В чем тогда был смысл переодевания в “духовскую” одежду?
- Смысл был в том, чтобы усыпить бдительность местных пастухов, когда мы пересекали какое-нибудь большое открытое пространство, выдвигаясь на задание. Чтобы не “засветиться” при движении, мы шли в этих халатах и чалмах, доходили до нужной точки и там садились на засаду. Пастух, который вел наблюдение за местностью, издалека принимал нас за какую-нибудь группу “духов”, и не поднимал тревоги.
- “Духи” ходили с бородой, а вы все безбородые. Не было это демаскирующим признаком?
- Мы близко к пастухам не подходили, обходя их за километр - полтора. На таком расстоянии лица сильно не разглядишь, а сближаться с нами среди “духов” желающих не было - им же Ленин не сказал, что “не надо бояться человека с ружьем”. Так что все старались ходить друг от друга подальше - мы от них, а они от нас.
- Как осуществлялось питание во время боевых выходов?
- Мы отлично питались. Чаще всего сухим пайком, но иногда готовили себе и горячую пищу. У нас ходила шутка: “Каждый баран, отошедший от дувала на метр, считается диким”. Да, бывало, уволочем барана у местных, но это бывало довольно нечасто. Где барана, где индюка - где-то купим, где-то отберем. Однажды мои бойцы сперли у афганца индюка, приготовили и съели, а кости, внутренности и перья оставили на дороге. И, главное, река ведь рядом была, куда можно было все это бросить. Тут прибежал афганец, владелец этого индюка, и стал истерить по поводу утраты домашней птицы. Не добившись от меня ничего, он побежал к замполиту и обратно они вернулись вдвоем. Замполит стал недовольно бухтеть, и я, чтобы сгладить этот момент, достал из кармана и отдал афганцу купюру номиналом то ли в пятьдесят, то ли в сто чеков, меньше просто не было. Смешно считать деньги, когда радуешься каждому утру. Я сказал хозяину птицы: “Твой индюк стоит пять чеков. Иди отсюда быстрее, пока я сдачу у тебя не забрал”, однако афганец продолжал высказывать свое недовольство. Видимо он обалдел от шальных денег и никак не унимался, его чахлый индюк рос в его рассказах на килограмм в минуту. Достал он меня настолько, что пришлось его сбросить в реку. Хоть воды там было по грудь, афганцу после этого купания заметно полегчало. Да и мне тоже. Но у меня просто пар шел из ушей от мысли, что мои разведчики так тупо наследили. В общем, горя они хапнули - мое маленькое войско занялось торжественным захоронением индюшиных останков. Выкопали яму в один кубометр, собрали перья и кости, и все эти демаскирующие нас предметы зарыли. Поскольку у нас было принято делать все вместе, я тоже участвовал в “похоронах”, насвистывая на мотив похоронного марша: “ТУ-104 - самый лучший самолет…”. Периодические репрессии в нашем коллективе были жизненно необходимы, чтобы, дисциплинируя, держать личный состав в тонусе.
Существовал еще один способ обеспечить себя горячей пищей. У БМП выхлопные газы идут через инжектор и выходят наружу сверху, через прямоугольное отверстие размером тридцать на пятьдесят сантиметров, закрытое сеткой. Когда мы на броне двигались на марше, банки с мясорастительными консервами и тушенкой клали на эту сетку инжектора, и один из бойцов сидел, внимательно наблюдая за процессом разогрева пищи. Когда от горячих выхлопных газов банка начинала слегка разбухать, ее сдергивали с сетки, и у нас была горячая вкусная пища, которую ели прямо на ходу.
- Кашу лучше всего есть с хлебом.
- Определенное количество хлеба мы получали перед выходом на задание. А затем, когда он заканчивался, вместо хлеба все ели сухари из сухих пайков. Не очень, конечно, вкусная штука, но вполне себе съедобная.
- Запас сухого пайка брали с собой на выход на сколько дней?
- На сколько давали команду загрузить сухпай, на столько и грузили. Часто бывало, что мы, полностью его не израсходовав, раздавали консервы в афганских кишлаках. Так что личный состав роты у нас не голодал.
- Неуставные взаимоотношения в роте имели место?
- Да, конечно, солдаты дрались между собой. Но подрались - это одно, а издевательство и скотство - это совершенно другое. Последнего у нас в роте не было, даже мысли ни у кого не возникало, чтобы поиздеваться над сослуживцем. В роте царила простая иерархия: мы, офицеры, давили на старослужащих, а те, в свою очередь, давили на остальной личный состав роты. И это делалось не для того, чтобы кто-то кому-то портянки стирал, а для того, чтобы со стороны командования никаких эксцессов не было. То есть вся эта иерархия работала исключительно в организационном плане. Были случаи, когда кто-то, не выдержав службы в разведбате, впадал в панику, начинал прятаться или увиливать от службы. Таких отправляли в пехоту. У нас в батальоне, если тебя не взяли на боевые, а оставили нести службу в казарме, это было жесточайшим наказанием, подобным смерти. Зная об этом, дембеля старались сильно не нарываться, потому что если его оставят в пункте постоянной дислокации, то это будет ударом по его дембельскому престижу, весь остальной личный состав его просто заплюет. Поэтому “дедовщины”, в самом мерзком ее проявлении, у нас в роте не было.
- В разведбат могли попасть люди из других полков, по собственному желанию?
- Не помню о подобных случаях, чтобы кто-то изъявил желание перейти служить в разведбат. Все разведчики прибывали в батальон из учебных подразделений, пройдя соответствующую подготовку.
- Командир батальона или командир роты, заметив среди военнослужащих другого подразделения какого-нибудь толкового бойца, имел возможность своими правами “перетащить” его к себе?
- Мы с другими подразделениями не контактировали, у нас были разные задачи. Например, мы выскочили куда нужно, заняли господствующие высоты, а потом, вслед за нами, пошла пехота. Вот он, бедолага, бредет в каске и бронежилете, навьюченный как ишачок. Прошли они через нас и куда-то там дальше ушли. А мы поднялись и отправились занимать следующий рубеж, на новых высотах. Так что близкого контакта, тем более с пехотой, у нас не было. К тому же мы находились в Северном Кундузе, где, кроме нашего батальона, были лишь артиллеристы, саперы и батальон материального обеспечения. Поэтому вряд ли наши командиры могли кого-то себе там присмотреть.
- Возвратимся к вопросу питания. В пункте постоянной дислокации у батальона имелась собственная столовая?
- Имелась небольшая столовая для офицерского состава, который в батальоне составлял человек двадцать, и отдельная солдатская столовая.
|
|
1986 г. Ваниев, Габрус и сапер |
- Как с водоснабжением обстояли дела?
- В пункте постоянной дислокации находилась большая емкость, которую наполняли водовозки, привозившие откуда-то воду. Когда мы уходили в горы, брали с собой ранцевые емкости. В этот резиновый бурдюк емкостью от восьми до двенадцати литров, через верхнюю горловину с пробкой набирали чистую воду из горных речек, ее даже обеззараживать не было необходимости. Этого запаса воды нам вполне хватало.
- В батальоне были случаи небоевых потерь?
- Нет, у нас такого не было, а вот в дивизии были, и немало - кто-то травился дерьмовым пойлом, кто-то устраивал самострелы.
- Как вводили в боевую обстановку прибывающую в батальон молодежь?
- Они к нам приходили все из учебных подразделений, уже готовыми специалистами, и первые пару месяцев в любом случае проводили в пункте постоянной дислокации, на боевые их не брали. Вместо этого они мыли полы и занимались тренировками типа “упал-отжался”. А когда приходил их черед отправляться на боевые, то все время они шли на “втором плане”, до тех пор, пока не наберутся опыта, необходимого для “первого плана”. То есть в группу захвата их, разумеется, не брали, а в группы обеспечения и прикрытия - пожалуйста.
- Наверняка во время выходов молодые солдаты были больше всего нагружены различным скарбом?
- Нет, весь груз у нас в группе был распределен равномерно среди всех ее участников. Каждый нес свою тушенку и свои патроны. Чужие патроны никто не носил точно.
- При выходах на боевые какой брали с собой боекомплект?
- Значительно превышающий стандартный. У всех на разгрузках вместо трех автоматных магазинов висело по шесть, плюс один магазин был пристегнут к автомату. Дополнительно у каждого при себе имелось по пол-цинка патронов в пачках. Но это в том случае, если мы на задачу выдвигались пешком. А если, к примеру, летели на “вертушке”, то боеприпасы брали с собой ящиками. Гранатометчик нес с собой пару выстрелов для РПГ-7, и еще три выстрела нес второй номер его расчета. Ну, и “Мухи”, которые были у нас практически на каждом из разведчиков. Еще у каждого второго в группе имелся подствольный гранатомет. Правда, выстрелы к нему - штука непредсказуемая. Можно выстрелить в стадо баранов, сразу убив пять из них, а можно выстрелить, и бараны разбегутся невредимыми.
- Запас патронов в пачках в чем носили?
- В обычном вещмешке, “сидоре”, с которым наши деды в Великую Отечественную воевали. Иметь патроны в пачках было удобнее, если, например, требовалось соседу их бросить. Хотя иногда из куска рукава нами самостоятельно шились мешочки, в которых хранились патроны россыпью. Особенно это касалось пулеметчиков, у которых носимый комплект их ПК составлял около тысячи патронов. А пулеметные патроны по размеру и весу гораздо больше автоматных. Под конец моей афганской командировки, на замену бумажной упаковке на двадцать патронов, нам стали поступать патроны, запаянные в пластиковую упаковку по сто штук.
- Какие гранаты брали с собой?
- Ф-1, РГД-5, а чуть позже у нас появились более современные РГН, так называемые, “горные гранаты”, которые взрывались не через три - четыре секунды, когда сработает запал, а при соприкосновении с преградой. С гранатами старых конструкций часто бывало, что ее бросаешь вниз, но она, не успев долететь, взрывалась еще в воздухе.
Каждый раз, выходя на задание, обязательно брали с собой дымы желтого цвета, на случай взаимодействия с авиацией, иначе запросто можно было угодить под дружественный огонь. К счастью, мы под него ни разу не попадали.
- Мины брали с собой на выходы?
- Брали. И сигнальные, и МОНки, и обычные противопехотные. С минами в горах было очень удобно, используя их вместо выставления часовых - поставил на тропинке, где больше пройти негде, огородился ими с двух сторон, и можешь чуть ли не спать лечь. А вот с растяжками в горах было труднее, ведь чтобы ее установить, нужно было найти место, куда воткнуть колышек или к чему привязать растяжку.
- Ножи у разведчиков при себе имелись?
- Каждому полагался нож разведчика. Простой, а не стреляющий. Ножей, из которых можно было выстрелить мелкашечным патроном, у нас не было. У многих были трофейные ножи, но афганская сталь, честно говоря, барахло, пригодное лишь для того, чтобы ковыряться в орехах.
- Приходилось применять ножи в боевых условиях?
- Приходилось. Но большей частью не для того, чтобы подрезать кого-нибудь из “духов”, а для того, чтобы дать ему по башке рукоятью, утащить и поговорить с ним по душам.
- Какую обувь использовали при выходе на операции?
- Офицеры и старослужащие ходили в кроссовках, а те, кто помоложе - в ботинках, которые сейчас называют “берцами”. В качестве зимней обуви мы вместе с Юрой Габрусом купили себе обувь типа толстого войлочного носка, который вставлялся в огромную высокую галошу, а поверх него надевалось болоньевое голенище на шнуровке. Ну, а в пункте постоянной дислокации все ходили, как и положено, в сапогах. Перед отправкой на операцию, нам устраивался строевой смотр, на который все вставали одеты и обуты согласно устава. А переодевались и переобувались в то, что было удобно, уже на месте, когда предстояло спешиться и уходить наверх, в горы. При этом все лишние вещи мы оставляли на броне.
- Медик в роте имелся?
- Только санинструктор.
- Как осуществлялась связь в группе, и в целом, с командованием батальона?
- Внутри группы необходимости в радиосвязи не было, поскольку все были рядом. А у комбата для связи с группой имелась командно-штабная машина, у которой разворачивалась телескопическая антенна. В связке с комбатовской КШМ, наша радиостанция Р-108, которая имелась в группе, работала на расстоянии до двадцати километров вполне нормально. Радист с Р-108 всегда находился рядом с командиром роты, а в группах захвата, обеспечения и поддержки у командиров групп было по небольшой радиостанции Р-148. Вот таким образом была налажена связь в разведроте.
- Радист в группе имелся свой или был приданным?
- Зачем нам радист? У нас с радиостанцией умел работать каждый из разведчиков, поэтому на кого рацию повесили, тот и стал радистом. В Советском Союзе вся военная техника была задумана так, чтобы работа с ней не составляла никаких проблем. Тумблер включил, частоту выставил - и работай. Больным местом всех радиостанций были батареи - в большинстве своем они все выработали свой срок, и быстро садились, поэтому мы их очень берегли и на сеанс связи выходили строго по времени. Доложил, и тут же вырубил связь.
- Были ли Вы свидетелем случаев героизма со стороны врага?
- Бывали пленные, которые при интенсивном допросе ничего не говорили, несмотря на все наши старания. А ведь интенсивный допрос - весьма серьезная штука.
- Проводился ли среди военнослужащих батальона инструктаж о том, как вести себя при попадании в плен?
- Нет, даже не слышал никогда о подобном. Да и не собирался никто из нас попадать в плен. Для этого многие на своей разгрузке зашивали один кармашек с находившейся там гранатой: “Это для меня. Устрою “духам” последний салют”.
В июне 1986 года наш разведбат принял участие в операции “Маневр”, проводимой силами 40-й армии. Нас подняли в Северном Кундузе, построили, посчитали, и комбат по обыкновению поинтересовался, каков у всех настрой, предложив выйти из строя тем, кому плохие сны снились и у кого кошки на душе скребут. Это была довольно-таки стандартная процедура, даже в Союзе при заступлении в караул начальник караула должен об этом поинтересоваться, чтобы никто не вздумал стреляться на посту. Ну, а в Афганистане к этому тем более относились серьезно, поскольку различные предчувствия имели место у бойцов. Обычно на такие предложения мало кто выходил из строя, на моей памяти это случилось всего раз или два. В тот день тоже все остались в строю. А вот у меня на душе не то, что “кошки скребли” - тигры рвали, и я просто знал, что в этой операции снесут мою буйную голову.
Перед началом операции в командовании ротой произошла замена. Мой командир роты, мой мудрый “боевой крестный” Юра Габрус уезжал в Союз. Новый ротный, капитан лет тридцати, прибывший на замену Юре, внешне выглядел весьма эффектно: высокий, правильные черты лица, пшеничные усы, прямо петровский гренадер. Он разбирался в рукопашном бое, важно надувал щеки и разговаривал менторским тоном, хотя в глазах его сидел страх. Не мог я с таким командиром своих пацанов отпустить. В общем, забил я на тигров, включил наш “авось” и из строя не вышел.
Нам приказали выдвинуться в Пули-Хумри, где должны были сконцентрироваться все воюющие подразделения, участвующие в операции, а оттуда вся эта масса войск отправилась к месту проведения операции. Свернув с дороги, мы зашли в ущелье, и по нему пошли в нужную нам сторону. Дороги как таковой там попросту не было, вся техника двигалась по подрезанному склону холма. Обычно по этим склонам двигались ишаки с тележками, а тут прошла масса брони, и откос этот, видимо, расшатался. В результате, одна из моих машин сползла по склону, кувыркнулась раза три, и кверху гусеницами шлепнулась в воду протекавшей по ущелью реки. Расстояние между машинами составляло пять - десять метров, поэтому мы сразу соскочили с брони и бросились на помощь. На БМП нет люка в днище как у танков, и бойцы оказались заперты в корпусе, почти полностью скрытом водой. Попытались открыть кормовые десантные люки, однако машина своим весом плотно влипла в речной ил. Тут же подогнали другую БМП и, прицепив за ручку трос, все-таки открыли один из люков и вытащили наружу троих солдат. Опасности для них никакой не было, поскольку БМП не полностью скрылась под водой - до днища оставалось сантиметров тридцать и дышать они там могли. Мы довольно быстро все отработали, поэтому взаперти солдаты провели не более пяти минут. Но колонна идёт, надо торопиться. После этого мы начали вытаскивать саму машину. Сначала попробовали подтянуть ее БМПшкой, но ничего не получилось - ил настолько крепко держал машину, что она даже не пошевелилась. Подогнали танк. Порвали один трос, за ним второй. И только когда прицепили друг за другом два танка, БМП удалось сдвинуть с места, зацепив трос за ведущий передний каток. Сначала ее немного подтащили с переднего края, а затем трос перебросили на другой край, и в результате машину все-таки перевернули, поставив на гусеницы. Провозились мы там часа полтора. Хорошо, что танки были свои, да и запасные тросы мы тоже с собой всегда возили. Так что ни у кого запрашивать помощи не пришлось - разобрались в этой нештатной ситуации своими силами.
- В этой БМП был только экипаж? Десанта на броне не было?
- Десант сидел на броне, но кто-то еще был и в десантном отсеке. Те, кто сидел на броне, естественно, сразу спрыгнули. А вот механик-водитель сразу нырнул в люк, поэтому остался внутри машины вместе с наводчиком-оператором и командиром машины. Кто-то из них в это время спал в десантном отделении - дрыхнуть на марше было вполне нормально, потому что в другое время этого может не получиться.
Машину мы вытащили на откос, по которому двигалась вся техника, дернули ее, протащили метров пятьдесят, она завелась и дальше пошла своим ходом. Правда, ил с нее бойцам пришлось счищать на ходу.
В точке сбора батальон встал на ночевку, расположившись в котловине. При этом комбат со штабом остался внизу, а роты поднялись на склоны этой котловины для охранения. Высота гор была еще небольшой, и их склоны заросли высокой, очень густой травой. Трава это скользила, словно ледяная горка, поэтому двести метров вверх мы поднимались минут двадцать. На гребне высот располагаться было нельзя, так как на фоне неба любое движение будет замечено противником. Однако из-за крутизны скатов даже усидеть на склоне не было возможности, а уж задремать можно было только привязавшись к чему-нибудь. Пришлось нам со старшим лейтенантом Андрюхой Кущиком копать себе окопчик на двоих, с полметра глубиной, просто чтобы не скатиться ночью вниз. Андрей служил начальником химической защиты батальона, правда от химии он нас не защищал, а ведал реактивными огнеметами - жуткой штукой в умелых руках.
Только мы окопались, как начался ливень с грозой. Молнии в землю долбили так, что даже мы впечатлились. Даже увидели на противоположных вершинах котловины вспышки огней святого Эльма. Если бы не наш окопчик, нас с Андреем смыло бы к подножию этих холмов. За время ливня наше убежище наполнилось дождевой водой, и утро мы встретили, сидя по пояс в полуметровых лужах, стуча зубами. Ведь это днем там обычно больше сорока градусов, а ночью температура выше десяти градусов не поднималась.
Спустившись вниз, мы сели на свою броню и двинули дольше. Без проблем прибыли в район армейской точки сбора. Народу и техники там собралось очень много, даже стояли пара дивизионов артиллерии - наш и соседский. В общем, силища собралась неимоверная, тем более для этой местности. Большое плоскогорье довольно высоко в горах отлично подходило для размещения нашей техники и для загрузки в вертолёты. 16 июня 1986 года, в четыре часа утра, нас подняли, и мы, позавтракав, стали готовиться к десантированию. Затем погрузились на борты и полетели на высадку в заданный район, оставив на земле экипажи нашей брони. Весь батальон с приданными силами разместился примерно в двенадцати “вертушках”.
- Где и когда вам поставили боевую задачу?
- Там, перед посадкой на “вертушки”, комбат построил личный состав и зачитал нам боевой приказ. Ну, как зачитал…. Никакой бумаги у него не было, поэтому он его нам просто рассказал. Операция была армейской, генералов хватало, так что перед погрузкой на “вертушки” полководцы устроили маленький строевой смотр, в результате которого нам пришлось даже бронежилеты и каски с собой тащить, которые обычно оставались на броне, когда мы уходили в поиск.
Вертолеты летели по ущелью. За ревом двигателей Ми-8 ничего не было слышно, чтобы что-то сказать, нужно было орать в ухо. У каждого офицера батальона, находившегося на борту, имелась карта для того, чтобы контролировать маршрут вылета. Но мы все на это не обращали внимания, поскольку в головном вертолете летел командир батальона, и нам было без разницы, куда мы летим. Высаживать нас должны были в заранее подготовленном районе. У нас с собой имелись АГСы и “Утесы” - то есть тяжелое вооружение, которое в легкий разведывательный набег никогда не берется. АГС-17 весит тридцать килограмм без боекомплекта, понятно, что при пешем выдвижении на задачу такую тяжесть не потащишь. Поэтому обычно на выходах у нас самое тяжелое вооружение - это одноразовый гранатомет и пулемет ПКМ. В этот раз даже патроны мы не раскидывали по рюкзакам, а грузили ящиками, по два - три на каждый из бортов. То есть, кроме носимого боекомплекта, у нас имелся большой запас боеприпасов для всех видов вооружения.
Нужно понимать, что высадка десанта происходит не абы куда. Район высадки обычно сначала разведывается, затем буквально выжигается огнем артиллерии и бомбоштурмовыми ударами. Пространство, где предстоит высадка, зачищается километра на три в радиусе, и серьёзное сопротивление там не предполагается. По замыслу руководства операцией, мы должны были высадиться на подготовленной площадке, а затем оттуда по хребтам продвигаться к душманскому учебному лагерю, выдавливая “духов” в сторону границы. Планировалось, что вертолетными эскадрильями, словно автобусами, боевые обстрелянные армейские части будут перевозить по местам: закинули одну часть, прилетели, забрали следующий десант из другой части. Таким образом они рассчитывали нас рассадить по господствующим высотам, и в течение дня мы должны были выдвигаться в сторону лагеря.
Однако командир вертолетной эскадрильи что-то там напутал, и нас высадили совершенно в иной точке, не там, где планировалось. Горный отрог в том месте делился на три ответвления, и сверху был похож на куриную лапу. Нас высадили на центральный “палец” этой “лапы”, а правый и левый отроги, включая господствующую высоту нашего “пальца”, занимали “духи” - там у них было выставлено боевое охранение. Вышло так, что мы оказались у самой последней, плотной, линии обороны перед лагерем. На высоте метров ста пятидесяти нашего отрога “духами” был даже сооружен ДЗОТ и оборудована какая-то пещера. Готовясь к высадке, никто из нас не рассчитывал, что будет высаживаться буквально на голову противнику. Но вышло совершенно иначе.
Наш вертолёт заходил на высадку примерно пятым по счету. В боевой ситуации задача офицера покинуть борт первым, принять и разогнать солдат из-под винтов. Разбираться при этом было некогда, кто молодой боец, а кто старослужащий. Вертолеты не садились на колеса, а зависали в полутора метрах от земли. Порывом ветра “вертушку” могло качнуть, и чтобы предупредить возможность попадания под лопасти винта, мы раскидывали личный состав подальше. При этом кто-то еще оперативно разгружал вертолет, принимал ящики с боеприпасами. “Духи” прекрасно знали, кто первым покидает борт, и грамотно отстреливали руководителей высадки, поэтому командный состав сразу понес потери. Мне тоже буквально в первые секунды прострелили палец на ноге. Правда почувствовал я это, лишь ощутив сырость в кроссовке. Глянул на ногу - а там две дырочки, в общем, царапина. Помню, мы со старшим лейтенантом Славой Монаховым, нашим комсомольцем батальона, еще стоя в полный рост, успели пошутить о том, что за семь “языков” не наградили, а вот за пустяковое ранение медальку точно должны выписать.
Пока мы десантировались, те, кто находился в первых четырех вертолетах, высадившись, с ходу начали атаковать ДЗОТ. При этом выходило, что они подставляли спину противнику, находящемуся по обе стороны от нашего отрога. Поэтому все, что мы могли в тот момент сделать - попытаться подавить огнем “духовское” боевое охранение на соседних “лапах”, пока другая половина высадившегося десанта пыталась штурмом взять ДЗОТ на господствующей высоте. Мы создали необходимую плотность огня, и предотвратили попытки обстрела штурмующих. “Духи” сидели выше нас, на заранее подготовленных позициях, поэтому нам пришлось вести огонь вверх, под углом градусов сорок пять. Думаю, вряд ли мы кого-то там убили, но ажиотаж на позициях “духов” создали, пока наши ребята в это время захватили ДЗОТ. К тому моменту мы отстреляли все имевшиеся у нас огнеметы, поэтому я отправил Андрея Кущика с его бойцами выяснить ситуацию по ДЗОТу: “Посмотри, что там происходит, и если что, займи там позицию”. Но пока тот выдвигался, получил пулю в “пятую точку”, залег, и до утра оборонял то место, на котором он находился.
Между тем, огонь противника набирал силу. И тут нас накрыло. “Духи”, заняв позиции, открыли по нам такой интенсивный огонь, что, судя по звукам, началась Третья мировая война, не меньше. По нам отрабатывало не менее двухсот стволов, хотя, по слухам, в том лагере было около двух тысяч душманов.
Во время высадки, “духам” удалось из РПГ сбить два наших вертолета. Они хоть и горели, лежа на земле, но сильно выгореть не успели. Вертолетчиков одной из подбитых машин мы успели утащить с собой - один из них был ранен, другой уцелел, а третьего члена экипажа, прапорщика борттехника, где-то потеряли. Мы стали потихоньку отходить к ДЗОТу, на возвышенность. Монахова тут же тяжело ранило. Я со своими разведчиками занял позицию в сорока метрах от одного из подбитых огнем вертолетов, по дороге мы тащили раненых. Их было много, в основном из приданных подразделений, всех вытащить не смогли. Слава Монахов так и остался за камнем, неподалеку от подбитой “вертушки”. Позже мы сумели перекинуть ему фляжку с водой, промедол с перевязочными пакетами, и весь день он жарился на солнце, стонал и матерился, когда приходил в себя. Но мы ему ничем помочь не могли.
В тот день совершить высадку смогли лишь пять “вертушек”, остальным командир эскадрильи, видимо, дал приказ, и те, развернувшись в воздухе, ушли обратно. Но одна “вертушка” все-таки произвела высадку, и нам на помощь с тыла подошли еще десять солдат под командованием лейтенанта Виктора Музычук. Возможно их десантировал нормальный вертолетчик, севший немного дальше нашего “расстрельного” места высадки, но, скорее, Виктор под стволом автомата заставил вертолетчика десантировать их. Именно этот мальчишка-лейтенант и его солдаты, не засели где то, не рванули в тыл, а без команды пришли на звук боя, уничтожив по дороге два поста боевого охранения “духов”. Они заняли небольшую высоту на хребте позади нас, чем значительно улучшили наше положение. В группе Виктора был заместитель командира батальона, на котором висела рация “Ромашка” для связи с авиацией. Дело в том, что диапазоны частот, используемые пехотой и авиацией, не совпадают. И для того, чтобы управлять с земли действиями авиации, использовалась “Ромашка”. Но из-за того, что эта радиостанция была у заместителя командира батальона, мы не могли держать связь с вертолетами. А они могли оказать неслабую огневую поддержку, ведь на десяти вертолетах стоит десять ПК, и на каждый ствол имелось по две тысячи выстрелов. И если бы вертолетчики по “духам” сверху дали залп, то нам было бы гораздо проще.
Из примерно шестидесяти высадившихся, около тридцати пяти человек мы потеряли сразу же, погибшими и ранеными. При этом погибших было больше, чем раненых - здесь даже не сработала статистика “один к трем”. Раненых удалось собрать в небольшой котловине, радиусом и глубиной примерно метра два или три. Среди нас находился начальник медслужбы батальона старший лейтенант Борилко. Внешне он напоминал какого-то “ботана”, выглядел неуклюжим и мешковатым, однако в бою невероятно преобразился, показав себя настоящим профессионалом и вытащив буквально за уши с того света очень многих пацанов. Пирогов гордился бы таким коллегой. Надеюсь, старший лейтенант Борилко получил за этот бой свою заслуженную награду.
Перемещаться по своему отрогу у нас не было никакой возможности, поэтому, вынеся раненых в относительно безопасную котловину, мы залегли в камнях метрах в двадцати перед ними. Справа от нас, с несколькими солдатами, удерживал позицию такой же молодой, как и они, командир взвода 1-й роты лейтенант Цибулин, а позади, метрах в пятидесяти, держали оборону примерно пять или семь солдат из 3-й роты, если не изменяет память, они занимали отбитый у “духов” блиндаж. Мой командир роты бежал с поля боя, затаился где-то в яме рядом с ДЗОТом, и сутки не поднимал головы. Никакого командования ротой он не осуществлял, поэтому командование я взял на себя. Командир 3-й роты, прибывший по замене одновременно с моим ротным, был тяжело ранен из крупнокалиберного пулемета, чрезмерно обкололся промедолом, вцепился в рацию и до полной смерти батареек нудным голосом нес какую-то пургу, рассказывая комбату про свою семью и “служу Советскому Союзу”, при этом не понимая, что забивает частоту, не давая возможности связаться с основными силами. Пришлось приказать 3-й роте, чтобы те отобрали у своего командира радиостанцию.
Душманы рванули на поддержку своего охранения и подтянули резервы, создав огонь такой плотности, что каждый раз пули срубали антенну при попытке развернуть радиостанцию, я даже не успевал сказать “прием”. Стало ясно, что либо “духи” пристреляли это место, либо по нам работает снайпер. Чтобы связаться с основными силами, мы додумались расстелить на земле телогрейки для изоляции от грунта, а на них уложить антенну, и только так нам удалось связаться с комбатом. Батареи к радиостанциям были все насмерть изношены, их хватало, при активной работе на прием-передачу, буквально на час, не больше. У нас при себе было три или четыре батареи, и пока они работали, нам удавалось хоть как-то держать связь. Батареи радиостанции садились на глазах, пришлось опять проявлять смекалку. Разобрав автоматный магазин, мы разогнули его пружину и ею соединили параллельно четыре севшие батареи, тем самым приведя радиостанцию в более-менее рабочее состояние. Это позволило еще минут пятнадцать держать связь. Чтобы было понятно, в каких условиях мы производили эти манипуляции, расскажу такой эпизод. Услышав какие-то нехарактерные выстрелы с нового направления, я поинтересовался у Аркадия Иванова: “Аркаша, откуда стреляют?” Тот, лежа на спине, кулаком с оттопыренным большим пальцем, не поднимая руки, а лишь согнув ее в локте, показал направление и мгновенно получил ранение в перепонку у большого пальца.
Я требовал от штаба артиллерийского огня, но тут на связь вышел командир дивизии, сидевший в это время под кондиционером у себя в кабинете в Кундузе: “Доложите свои координаты”. Я передал координаты, но в ответ услышал: “Вы не там. Вы должны быть на запланированных координатах. Определитесь точнее”. Впоследствии комбат, приземлившись, вышел со мной на связь: “Что там у вас?” Я ему доложил, рассказал, что есть потери. Комбат поинтересовался: “Большие?”, на что я лишь ответил: “Мне нужен огонь артиллерии. Давайте, поддерживайте нас”. Комбат пообещал артиллерийскую поддержку, но ему тоже пришлось по этому поводу сцепиться с командованием дивизии. Он им карту к носу совал: “Вы мне что рассказываете, я только что оттуда прилетел”, а ему демонстрировали нарисованные на штабной карте разноцветные овалы, и говорили: “Они там”. Комбат уже сорвался, на крик перешел: “Какой “там”, вашу мать!? Да они в двенадцати километрах оттуда!” Пока шли эти дебаты, мы, в ожидании артиллерийской поддержки, отбивались лишь стрелковым оружием да гранатами. Еще у нас с собой оставалось несколько гранатометов “Муха”.
- АГСы и “Утесы” остались на тех “бортах”, что не приземлились?
- У меня, кажется, в вертолете был один “Утес”, но он остался на борту, поскольку мы высаживались под плотным огнем.
Выкопать себе укрытие на том месте было невозможно - земля представляла собой сантиметров пять щебенки, а под ней скальный монолит. Приходилось использовать любые складки местности. Мы сложили перед собой бруствер из имевшихся при себе бронежилетов, спрятавшись за него, и все светлое время суток отбивались от “духов”.
Пока еще была связь, “духи” начали нас атаковать, и я снова пытался вызвать огонь на себя. Но штабные опять со мной вступили в дебаты, требуя координаты. Я просил, чтобы они хотя бы отстрелялись по противнику, сидевшему на остальных двух “пальцах”. Ну, в общем, ничего с этим не получилось. А потом у меня окончательно сели все батареи для радиостанции, и связь прекратилась. В районе полудня прилетела пара “крокодилов” Ми-24 и с расстояния полутора километров безрезультатно отстрелялась в бруствер “духовского” укрытия. Связи с ними у нас тоже никакой не было, и складывалось впечатление, будто “крокодилы” прилетали лишь для того, чтобы посмотреть, остался ли кто-нибудь из нас еще в живых. Кроме этого воздушного удара, который не достиг своей цели, никакой другой помощи от командования на тот момент не было, на этом вся их поддержка закончилась.
“Духи” по-прежнему стреляли, но нас не доставали. Нас было четверо, рядом со мной находились Аркаша Иванов, Сережа Грицай и Сережа Лысый.
- Лысый - это прозвище?
- Нет, это фамилия такая была у него. Парень из Украины, кстати. Вообще, у меня солдаты из Украины были самыми лучшими, это чтобы Вы понимали, с кем сейчас нам приходится воевать.
Мы находились сверху, на хребте своего “пальца”, спуститься на его скаты не получалось, потому что нас обстреливали с правого и левого “пальцев”. “Духи” пытались по скатам нас атаковать, в основном по левому, где им удобнее было проходить. Мы отбивались от атакующих “духов” гранатами, плюс нас поддерживал захваченный нами ДЗОТ. Подобным образом было отбито несколько атак. Затем я получил несколько гранатометных осколков: сначала в голову, затем мне хорошо посекло правое бедро. Когда бинтовали голову, я еще шутил, что похож на израненного командира: “Голова обвязана, кровь на рукаве”. У всех уже было четкое понимание того, что живыми мы отсюда никуда не денемся, поэтому все окружающее стали воспринимать на “ха-ха”.
Из-за полученного ранения в голову я несколько раз терял сознание, но пацаны мои продолжали отбиваться. Когда я пришел в себя в очередной раз, выяснилось, что патронов у нас осталось всего штук по десять у каждого. Такая же ситуация с боеприпасами была и у наших соседей. Я лежал и прикидывал в уме, что лопатка - полезный инструмент для рукопашного боя. Неподалеку лежал подбитый вертолет, у которого были свалены четыре ящика с патронами - их из вертолета выбросили, но утащить не успели. Эти ящики были для нас спасением. Я смотрел на них, а затем приказал: “Аркаша, Серега, давайте, пока вы целы, собирайтесь за патронами. Мы вас, как сможем, поддержим, а вы рвите изо всех сил вон к той “вертушке”, хватайте патроны, и обратно”. Сколько брать ящиков, я им не сказал, надеясь, что им удастся принести хотя бы один, или подвинуть ящик, чтобы он оказался к нам поближе.
- Была ли возможность забрать боекомплект у погибших?
- Нет, поскольку основная масса их погибла на месте высадки, там, где “духи” косили всех, кто выпрыгивал из вертолетов, и при штурме ДЗОТа. А это были простреливаемые места, поэтому никто не рискнул оттуда вытаскивать погибших, так и пролежали пацаны на земле до прибытия основных сил.
До 3-й роты мы докричаться не смогли, они находились метрах в ста пятидесяти от нас, поэтому, собрав все имевшиеся в наличии патроны 1-й и 2-й рот и снарядив магазины, приготовились прикрывать Аркашу Иванова с Серегой Лысым. По моей команде они оба рванули за патронами. Мы понимали, что наша стрельба из десяти стволов не подавит огня сотни стволов, которые лупят по нам, но делали что могли. У нас был пулемет ПКМ, и я из него, стоя в полный рост, поливал, как мог.
- В полный рост? Вы же были при этом отличной мишенью.
- В том и был смысл, что я отвлекал огонь на себя, чтобы “духи” больше стреляли по мне, а не по пацанам. Пока мои ребята бежали к “вертушке”, щебенка под их ногами буквально кипела от пуль. На наше счастье, они не только сумели добежать до вертолета, но и схватить все лежащие там ящики. Что интересно, оба возвратились обратно, не получив ни единой царапины. Кто-то посчитал это чудом, а кто-то воинским счастьем.
Забрав у ребят патроны, мы их раскидали друг другу, и накидали пацанам из 1-й роты. Это позволило нам продержаться до темноты. В горах темнеет быстро, словно кто-то выключает свет. С наступлением темноты мы стали перемещаться по своей территории, расширяя плацдарм, на которой находились, и где бегом, где ползком, стали подниматься наверх. У нас при себе имелся прибор ночного видения в виде бинокля, и мы смотрели в него на противоположные склоны. Там “духи” тоже использовали приборы ночного видения, но разница была в том, что у них были старые приборы с активной подсветкой, а у нас с пассивной. То есть наш прибор ничего не излучал, а их излучение нам было отлично видно. Мы увидели, сколько этих “духов” было там, на склоне. Мама, не горюй! Штук пятнадцать приборов ночного видения нам сразу попало в поле зрения на левом “пальце”. Было похоже, что они сконцентрировались там для чего-то, потому что сидели не наверху, а на своем склоне. Мы несколько раз пальнули в ту сторону и “духи”, поняв, что мы их видим, двинули в обратную сторону. Видимо, в это время, под покровом ночи, происходила эвакуация душманского лагеря, и этим “духам” тоже дали команду на отход. А может, они просто не посмели нас атаковать ночью из-за того, что плохо видят в темноте.
- Как у вас там обстояли дела с водой?
- Вода была. Я сразу приказал беречь фляжки с водой. К тому же я не помню, чтобы мы там испытывали сильную жажду. А вот по малой нужде мы ходили весело, да. Мы перекатывались на край своей позиции, и лежа на боку, под уклон справляли нужду. Здоровья было много, на пару метров все спокойно “стреляли”.
- Возможность перекусить у вас была?
- Да, сухой паек, какие-то консервы у нас при себе имелись. Но обстоятельства складывались так, что некогда нам было голодать - “духи” непрерывно пытались нас атаковать. Хорошо, что нашей штурмовой группе удалось занять вражеский ДЗОТ, если бы этого не случилось, нас бы всех там просто расстреляли.
- Какое вооружение находилось в ДЗОТе?
- Сам он был сложен из камней, а внутри стоял крупнокалиберный пулемет. Рядом с ДЗОТом было что-то типа небольшого блиндажа, и вырыта траншея. В целом, довольно конкретное было укрепление.
По своему “пальцу” мы подошли в упор к развилке этих трех отрогов. Правда, я к тому времени начал часто падать и терять сознание. Меня бойцы отвели к нашей исходной позиции, где мы были изначально и днем держали оборону. К раненым я не пошел, оставшись на своей позиции. Часа два - три я поспал, проснувшись ближе к рассвету от грохота. Я увидел, как вдоль нашего отрога летел Су-24, и прямо надо мной от него отделился “поросенок” пятидесятикилограммовой бомбы. Я не успел сказать “твою мать!”, как бомба ушла к “духам” и там от всей души шваркнула. Сразу после детонации бомбы по ущелью пошли “вертушки”, на этот раз, как положено, под прикрытием “крокодилов”. Как потом оказалось, где-то в четырех километрах позади нас, ночью высадили десант 149-го мотострелкового полка, и они к тому времени заняли какую-то из высот. Разумеется, мы организовали огонь, дав возможность нормально высадиться десанту. Сутки мы держали этот пятачок, а утром 17 июня нам на помощь прибыли остатки нашего батальона, которые вчера не удалось высадить из “вертушек”. Вместе с ними прилетел и командир батальона. Я отправился к комбату, чтобы доложить об обстановке, в это время он находился где-то в районе нашего “медпункта”, на котором собрали всех раненых. На тот момент все “духовское” охранение снялось с места, поэтому можно было ходить в полный рост. Подошел к комбату, доложил, как положено, что держали оборону, сообщил о потерях. Не прошло и десяти минут после доклада, как я снова “потух”, потеряв сознание. Очнулся в нашем тылу, на обратных скатах высоты, которую вчера занял взвод наблюдения под командой Виктора Музычук. Рядом, накрытые плащ-палатками, лежали наши погибшие. Меня, вместе с остальными ранеными, стали грузить в вертолет, чтобы доставить в Кундуз, в медсанбат. Не могу сказать точно, сколько нас было, но вертолет был забит ранеными.
- Какие потери понесла Ваша группа?
- Мне повезло, я никого не потерял, мои десять человек все остались живы. А из роты мы потеряли одного - Асхата Садыкова, который получил тяжелое ранение и впоследствии умер в госпитале. Основные потери, и очень большие, были не у разведбата, а в приданных подразделениях - у саперов, огнеметчиков, авианаводчиков.
Привезли нас в Южный Кундуз, выгрузив прямо на взлетке, неподалеку от штаба дивизии, а оттуда сразу доставили в медсанбат. Наши в батальоне, конечно, были в курсе того, что мы в горах попали в мясорубку, поэтому примчались из Северного Кундуза и стояли на взлетке, встречая борты. Юра Габрус на тот момент еще не успел уехать и находился в батальоне, поэтому встречал нас вместе с остальными. Кто-то попытался нести меня на носилках вперед ногами, так он его, бедного санитара, чуть не убил на месте: “Куда вы его прете вперед ногами?! Он еще живой!”
В санбате мне обработали раны, наложили повязки. Утром я пришел в себя и стал спрашивать у окружающих: “Где моя рота?”, а мне отвечали, что они уже в Ханабаде. Я удивился: “Как в Ханабаде? Там ведь от роты осталось целыми пять человек”, и попытался уехать на Северный Кундуз. Не помню, соображал я в тот момент что-нибудь, или нет, но из гарнизона меня не выпустили, поэтому я помчался в штаб. На входе меня почему-то никто не остановил, и я сначала пошел в разведотдел, где никого не нашел, а затем отправился прямиком в тот самый кабинет, откуда комдив, сидя под кондиционером, командовал нашими действиями в горах. Вид у меня был еще тот! На мне было ободранное хэбэ, правая штанина практически отсутствовала, а сам я был весь в крови и грязи. Влетев в кабинет к комдиву, я стал орать и возмущаться, крыть его матом, требуя, чтобы меня отправили к моей роте. Выплеснув все, что во мне накопилось, я снова потерял сознание.
На этот раз пришел в себя я лишь через неделю, уже в отделении неврологии кабульского госпиталя. Видимо, хорошо получил осколком по голове. В госпитале я пролежал около месяца, затем мне дали отпуск по тяжелому ранению. Пока я лежал в госпитале, сильно исхудал. Попутным бортом меня закинули в Северный Кундуз, и уже оттуда я отправился в Союз. Когда я приехал домой, маму чуть кондратий не хватил от моего вида - скелет, облаченный в хаки. Дома я быстро откормился, поскольку мама готовила лучше всех, а потенциал здоровья у меня ещё оставался. Когда, возвратившись из отпуска, я зашел в штаб дивизии, то узнал, что меня уже, оказывается, перевели в другое подразделение - 122-й ташкурганский полк.
|
|
1985 г. Ташкурган |
- На какую должность?
- В каждом мотострелковом батальоне тогда имелся разведвзвод, и моя должность именовалась “командир разведвзвода - начальник разведки батальона”. Это я вроде как на повышение пошел, поскольку моя должность теперь была капитанской, а не старлеевской, как в разведбате. Хоть я по-прежнему оставался в звании лейтенанта.
- На Ваш взгляд, что послужило причиной Вашего перевода из отдельного разведбата в мотострелковый полк?
- Думаю, это случилось из-за того, что я послал командира дивизии. А тот в ответ убрал меня подальше, в самый крайний полк. Я даже не смог повидаться со своими пацанами, потому что разведбат, как обычно, где-то воевал.
- У командования дивизии не было возможности списать вас по ранению?
- Меня, в общем-то, практически комиссовали, отправив в отпуск по ранению с последующим переосвидетельствованием. Это стандартная процедура после получения тяжелого ранения. По результатам проведенного переосвидетельствования было сделано заключение о том, что я “годен к военной службе в мирное время”, а к боевым действиям, соответственно, уже не годен. Но я все эти заключения оставил дома, и спокойно отправился обратно в Афганистан, к своим.
В районе Шибиргана находился газоперерабатывающий завод, и мой новый батальон поротно стоял блокпостами вокруг этого завода, занимаясь его охраной. Наш комбат, майор Скубиев, мой земляк, с большим вниманием относился к разведке, поэтому я, имея право самостоятельного планирования действий, вместе со своим взводом принялся “напрягать” окрестности. Кроме непосредственно разведвзвода, у меня имелись приданные силы в виде арткорректировщика со своей броней и двух автоматических минометов “Василек”. Их тогда уже не таскали за собой волоком, а принайтовывали сверху на МТ-ЛБ и прямо с брони вели огонь. Кроме минометчиков группе был придан арткорректировщик со своей броней, который должен был корректировать огонь батареи 122-миллиметровых самоходных орудий. У меня во взводе имелось три собственных брони, поэтому вместе с приданными силами получалась довольно внушительная бронегруппа.
- Какая броня была в разведвзводе?
- У меня была БРМ-1К и два БТР-70. Вот на этой технике мы и катались по окрестностям в радиусе действия нашей артиллерии, наводя шухер, чтобы местные ребята не расслаблялись. Периодически ловили кого-нибудь, чтобы допросить на предмет того, есть рядом “духи” или нет. Кстати, у меня даже имеется выговор по комсомольской линии с формулировкой “за несанкционированный досмотр каравана”. Мне абсолютно случайно встретился этот караван, но я, оказывается, должен был запросить разрешение на его остановку, и лишь получив, приступить к досмотру. И вот за то, что я самостоятельно принял решение действовать, мне и влепили этот комсомольский выговор, который даже записали в личное дело.
- При каких обстоятельствах вы взяли этот караван?
- На одном из участков дороги мы устроили засаду, и там нам попались три или четыре афганских грузовика. Машины были не маленькими, тонн на пять - семь. Мы их остановили, досмотрели и обнаружили среди груза какие-то непонятные запчасти. Надавав немного пинков начавшим что-то бубнить афганцам, мы забрали эти машины. Потом кто-то из них пожаловался на наши действия местным властям, а те вышли на командование полка, и меня вызвали на комсомольский разнос.
Перед этим караваном я еще один какой-то поймал, но там дело было ночью. А поскольку любые передвижения транспорта в ночное время были запрещены, да к тому же “духи” открыли по нам ответный огонь, мы дали по этому каравану залп из всех наших “Васильков”. Когда в минуту по цели прилетает восемь мин, это, безусловно, впечатляет. Позиция у нас была хорошая, поэтому мы обошлись без потерь. Прочесывать местность ночью я, естественно, не стал, решив дождаться утра. Отправившись с рассветом к сгоревшим машинам, мы не обнаружили там ни одного трупа, хотя, судя по имевшимся следам, тела семи человек “духи” утащили с собой. Правда, трофеев взять в тот раз не удалось - все было уничтожено минометным огнем.
В другой раз нам удалось взять в плен одного “душару”, причем какого-то высокопоставленного. Взяли мы его банально: он ехал на ишаке, типа, просто дурака валял. Но смотрел при этом вокруг слишком пристально. Нам это показалось подозрительным, мы его дернули и обнаружили у этого “духа” синяки на плече. Как положено, передали его хадовцам, местным сотрудникам госбезопасности, так те от радости чуть не в ладоши захлопали. Наши переводчики, поговорив с хадовцами, узнали от них, что взятый в плен - какая-то важная птица. Но когда мы собрались уезжать, их командир чуть ли не на коленях меня просил, чтобы ночь я со своей броней и разведчиками просидел рядом с хадовцами: “Мы для вас барана зарежем, только ты, командор, не уезжай”. Он жутко боялся того, что “духи” пойдут на штурм, пытаясь отбить этого важного басмача. Пришлось мне с ребятами ночь провести, охраняя местную госбезопасность, а когда поутру хадовцы куда-то увезли пленного “душару”, я тоже снялся с места и отправился обратно.
|
|
1986 г. Возле сгоревшей БМП. Слева направо Ваниев, Габрус, комбат м-р Корытный, сапер |
- У солдат была мода на талисманы?
- Не припомню такого. Знаю, что некоторые из них извлекали пулю из патрона, сверлили в ней отверстие и, повесив на шнурок, носили ее на шее.
- Были моменты, когда человек перед гибелью остро чувствовал предстоящую смерть?
- Да. Например, перед операцией “Маневр” я знал, что меня там убьют. Чувствовал себя не в своей тарелке, испытывал беспокойство и нервозность. Но, как оказалось, не все предчувствия сбываются.
- Болезни личный состав сильно косили?
- Да нет, мы берегли солдат, следили за соблюдением элементарной гигиены. Хотя вновь прибывшие два - три дня возле туалета проводили обязательно. Но это не показатель того, что они заболели, просто их организм, привыкая, с трудом перестраивался на местную воду. Причем на вполне нормальную воду. Острое расстройство желудка мы лечили быстро, растворив в стакане воды одну таблетку пантоцида - препарата, применявшегося для обеззараживания.
- Вертолетчики, высадившие вас во время операции “Маневр” буквально на голову душманам, понесли за свои действия наказание?
- Ходили слухи, будто командира этой эскадрильи осудили на десять лет. В наши дни одним из телеканалов было организовано какое-то “примирительное мероприятие” между вертолетчиками и нашими пацанами. Я сначала смотрел эту передачу, но затем, когда на экране пошли непонятные “братания”, смотреть перестал.
- Сколько Вы прослужили в составе 122-го мотострелкового полка?
- Меня отправили в Союз по замене, в декабре 1987 года. Хоть мне и пришлось прослужить немногим более двух лет, но это осталось незаметным, поскольку служить в Шибиргане было абсолютно не затруднительно. Если мы пару раз в неделю выходили в поиск, то этого было достаточно. Если раньше были обстрелы завода, то к моему приезду они уже прекратились.
- Как у Вас сложились взаимоотношения с командованием 122-го полка?
- Никак. Мы их не видели, а они нас. Командование полка находилось в Ташкургане, а мы, офицеры батальона, в Шибиргане, появляясь в штабе полка лишь когда улетали в отпуск. Иногда из полка к нам приходила колонна с боеприпасами и продовольствием, которую мы встречали на середине дороги, и сопровождали, блокируя высоты. В общем, боевая работа разведвзвода была совершенно не утомительной.
- Каким путем Вы возвращались в Союз?
- Там было два пути. Либо из Кундуза в Кабул, а оттуда самолетом в Союз, либо из Кундуза в Ташкурган, а там мост, речка - и дома. Отправляясь на дембель, я выбрал второй вариант, потому что, во-первых, так ближе, а во-вторых, не зависишь от погоды и наличия бортов. Просто запрыгнул на попутную броню, и поехал.
- Какие документы предъявляли при пересечении границы?
- У меня, как и у всех офицеров, имелся служебный паспорт, который следовало предъявить таможеннику, такому же басмачу, как и те, что за рекой. Тот в него поставит штампик: “Все нормально”, и обязательно постарается что-нибудь себе откалымить у возвращающихся из Афгана.
- Что везли оттуда?
- Да что там можно везти? Разные побрякушки, брелок, например, какой-нибудь со свистком, или еще какую-то ерунду. Хотя кто-то копил чеки и на них покупал в Афганистане что-то посерьезней. А я тогда был еще молод, и все это мне было чуждо, поэтому в моем багаже ничего особенного не было. На память об Афганистане я взял с собой лишь круглый камень, размером с теннисный мяч, который подобрал на дороге в Ташкургане. Он мне понравился, я привез его с собой и этот камень до сих пор лежит у меня дома.
- После возвращения в Союз, куда Вас направили для прохождения дальнейшей службы?
- В Уральский военный округ, где я прослужил следующие шесть лет. В 1992 году, когда начался осетино-ингушский конфликт, я еще служил в армии, и во будучи во Владикавказе отправился в штаб 58-й армии: “Давайте, переведите меня, я готов воевать”. Но штабные офицеры не проявили интереса к моему предложению, и я, плюнув, оставил эту затею. Потом мне что-то совсем плохо стало, сказалось ранение, полученное в голову, и меня положили в госпиталь, а затем уволили по ограниченному состоянию здоровья. При этом инвалидности никакой не дали, а выслуги для получения пенсии не хватало. К тому же, в начале девяностых стали задерживать денежные выплаты, и зарплату мы получали раз в два месяца. Пришлось мне, чтобы набрать выслуги лет для получения пенсии, пойти дослуживать в милицию.
- В каком звании ушли на пенсию?
- Майором, с должности заместителя начальника районного отдела милиции.
- Имеете ли Вы какие-нибудь награды за Афганистан?
- Орден Красной Звезды мне отвалили от щедрот. И бойцам моим, кстати, тоже: и Аркаша, и Лысый были награждены Красной Звездой.
| Интервью: | С. Ковалев |
| Лит.обработка: | Н. Ковалев, С. Ковалев |