Позывной Нортон

- Я родился в 1974 году в Минеральных Водах. До того, как оказаться в ЧВК «Вагнер», занимался тем, что чередовал службу в различных структурах и органах: в МВД, в погрануправлении, служил по контракту в 46-й бригаде в Чечне, работал в охране, был водителем, строителем, сварщиком. Затем ушел в Армавир, в Центр специального назначения Росгвардии.

- Как Вы оказались в ЧВК “Вагнер”?

- Пойти в ЧВК “Вагнер” мне предложил мой брат, который на тот момент уже служил там начальником штаба: “Давай, пока я при должности, приезжай ко мне, и мы на месте посмотрим, куда тебя определить”. Я ответил брату согласием и, уволившись из Росгвардии, отправился в Молькино, где в начале осени 2014 года на базе ГРУ создавалась будущая ЧВК “Вагнер”. На тот момент никто еще не знал, что это такое ЧВК и какая у нее в дальнейшем будет динамика развития.

По приезду мы вместе с братом побеседовали с Уткиным. На тот момент на полигоне только-только начали устанавливать первые палатки. Два дня я ходил там как неприкаянный, не зная, куда пойти. Брат предложил: “Пойдешь командиром связи?”, я ответил: “А почему бы и нет”. У брата были там свои люди, офицеры, с которыми он работал в Веденском районе. Но они, хоть и знали связь, не хотели этим заниматься с позиции руководства, поэтому сразу мне предложили: “Все организационные вопросы, касающиеся обеспечения связью, возьми на себя”. Меня же это ничуть не напрягало, поэтому я им ответил: “Да без вопросов”.

- У Вас уже было сформировано подразделение связи или все пришлось создавать с нуля?

- Подразделение уже было сформировано, и я, пока еще сидел без дела, познакомился со связистами. В подчинении у меня был один подполковник, один капитан, два лейтенанта. Разумеется, все они были бывшими офицерами. Бывший подполковник мне сказал: “Я конечно все понимаю, могу все взять под свое крыло, но я люблю заниматься связью. Мне нравится сидеть с паяльником, натягивать, устанавливая, штыри антенн, создавать всю схему связи”. Он предложил: “Давай так. Непосредственно связью я буду заниматься сам. И тебя всему этому научу, буду показывать и рассказывать. Но вот эти крики и оры на совещаниях - это все будет твое. Ходи туда сам, слушай, вникай, узнавай от начальства о себе много нового. Так что давай, занимайся”. А бывший капитан сразу сказал: “А я буду старшиной. Буду заниматься организационными вопросами в масштабе подразделения, выдачей зарядок, аккумуляторов и всего прочего”. Ну, а бывшие лейтенанты согласились, что они будут устанавливать связь. Один из этих лейтенантов ранее работал в ГАИ города Тольятти, а другой был еще откуда-то.

- Каков был количественный состав подразделения?

- Первоначально нас было десять человек, затем в наше подразделение добавили еще троих, которые являлись специалистами по БПЛА, и мы потихоньку приступили к работе в составе ЧВК “Вагнер”. Нам пригнали два вагона различного оборудования связи, из ГРУ приехали специальные инструкторы по всей этой аппаратуре, и мы не спеша стали оборудовать машины и танки, налаживая связь между ними.

Честно говоря, на тот момент это еще не была ЧВК в том виде, каком ее привыкли знать впоследствии. Это была батальонно-тактическая группа со своей артиллерией, танками и, соответственно, артиллерийской разведкой. Все это широкоформатное подразделение формировалось в течение двух месяцев, проводилось его боевое слаживание, подготовка к тактическим мероприятиям. Попутно происходило налаживание быта.

- На тот момент “Вагнер” еще не принимал участия в боевых действиях?

- Он пока еще только формировался.

- Всем этим руководил Уткин? Пригожина там не было?

- Пригожин пару раз прилетал к нам на вертолете. Но когда он прилетал, всех нас выгоняли на занятия, так что я его ни разу в глаза не видел. Все непосредственное руководство осуществлялось Уткиным. Все совещания, все планирование - всё это его работа. Я на эти совещания ходил постоянно, и утром, и днем. На них заслушивались доклады о проделанной работе, ставились очередные задачи, производилось планирование работы и прочие мероприятия.

- Как называлась Ваша должность?

- Командир взвода связи. Роты связи у нас тогда еще не было, был один лишь взвод, действие которого распространялось на всю батальонно-тактическую группу. В каждом из подразделений имелся собственный нештатный связист, который подавал нам структуру подразделения и списки тех лиц, которые должны быть радиофицированы. Уже от этих списков мы “плясали” в плане централизованной выдачи радиостанций, их программирования и оснащения дополнительными аккумуляторами.

- Судя по тем двум вагонам аппаратуры, что вам привезли, проблем со снабжением средствами связи вообще не было?

- ЧВК “Вагнер” была очень хорошо обеспечена всем, что было необходимо, для ее полной радиофикации.

- Оборудование вам поставлялось самое новейшее?

- Нет. Хотя оборудование было вполне на тот момент адекватным: от “сто пятьдесят девятых” станций и тех станций, что стоят на танках и БМП, до “Кенвудов”, “Вертексов” и “Моторолл”.

- Все это поступало со складов Министерства обороны?

- Что-то поступало со складов, что-то закупалось в частном порядке. Пригожин в тот момент начал всё активно развивать, и формирование ЧВК было под особым вниманием, поэтому со складов нам приходило всё надлежащего качества. Если среди поступившего оборудования выявлялось что-то неработоспособное, то его сразу отвозили обратно и меняли.

Поначалу командование бригады ГРУ попыталось подмять под себя создаваемое подразделение, но один звонок “сверху” умерил пыл командира бригады: “Полигон твой, но в их дела не лезь”.

- В ЧВК “Вагнер” применялась система воинских званий?

- Нет, этого там не было. Вместо званий были должности, а к человеку обращались исключительно по его позывному. Позывные выбирались каждым по собственной инициативе, единственным условием было то, что они не должны были повторяться. У нас уже имелась сетка собственных позывных и, когда подходил человек: “Я - такой-то. Мой позывной такой-то”, мы согласовывали предложенный им позывной. Если согласовали - хорошо, внесли в таблицу.

- Полагаю, это таблица касалась тех, кому полагалось быть радиофицированным. А простые бойцы?

- Простые бойцы тоже брали себе позывные. Поскольку списки личного состава у нас были, мы хотя бы понимали, кто там разговаривает в эфире. На тот момент личного состава было всего четыреста человек, а это не очень-то и много. Поэтому мы в процессе работы, в процессе слаживания, имели представление, где в эфире общается руководящий состав, а где рядовой состав. Различать всех на слух у нас выработалось со временем, поэтому путаницы как таковой не было. Тем более рабочие диапазоны радиостанций тоже делились - от рядового до младшего командного состава использовался свой диапазон частот, а старший командный состав пользовался другим диапазоном. И пересечься у них никак не получалось. Поэтому у начальства уровня командира взвода при себе было, как правило, две радиостанции, по которым он разговаривал то с начальством, то с подчиненными. Мы пробовали прошивать радиостанции с целью расширить диапазон принимаемых частот, но, как в дальнейшем показала практика, в эфире после этого начинался настоящий бардак. Поэтому было решено прошивать радиостанции отдельно для каждого из уровней рядового и командного состава.

- Использовались ли сотовые телефоны для связи между подразделениями?

- На тот момент на использование сотовой связи категоричного запрета не было, но оно и не приветствовалось.

- Человек, приходящий в ЧВК “Вагнер”, получал личный номер?

- Нет, тогда еще не было личных номеров. Их ввели позже, но уже не при мне.

- Сколько времени прошло от начала формирования ЧВК до участия в первых боевых действиях?

- В сентябре - октябре мы приступили к формированию, слаживанию и на Новый год уже зашли в Луганск. Всем составом ЧВК, прямо на новогодние праздники. Некоторое время, месяца три, нам пришлось просидеть в Луганской области в ожидании первых задач.

- Как и на чем заходили?

- Бронетехнику отправили железной дорогой, а весь личный состав заходил через Краснодон на транспорте, большой колонной. Происходило это ночью. Мы сначала долго стояли в районе города Шахты, а когда стемнело, пересекли границу. Мы расположились в районе Луганска, раскидав весь свой транспорт по заранее подготовленным базам.

- Вы прибыли туда уже с оружием?

- Да. С этим вообще вопросов не было, все войсковое вооружение было при нас - АК, ПК, ПМ. Нам, связистам, грозного оружия не было нужно. Это потом мы обзавелись “левыми” АГСами, “левыми” автоматами и пулеметами, тротилом и всем-всем-всем. Пока мы были на Донбассе, “левака” у нас было очень много. А когда возвратились обратно в Молькино, всё сдали. Я лично проследил, чтобы никакого неучтенного оружия после командировки ни у кого из моих связистов не осталось, и ничего никуда не ушло.

Хочу еще раз заметить, что организация базы в Молькино была очень хорошей. На ее территории находились склады РАВ и вещевые склады, которые были под охраной караула. Все эти склады были заполнены необходимым оружием и снаряжением, поэтому на Донбасс мы зашли полностью “упакованными”.

- Как происходил набор личного состава в процессе формирования ЧВК? Брали всех желающих или существовал строгий отбор кандидатов?

- Набирали личный состав по рекомендациям. Плюс командиры рот сами производили себе набор. Но первоначально все равно смотрелось на то, чтобы кто-то знал тебя и мог за тебя поручиться. Да и в процессе личного общения строевые командиры, не глупые люди, непосредственно видели, что за человек был перед ними, обращая внимание на его речь, мимику, жесты, технические познания в области вооружения, техники, взаимодействия. В основном ребят брали, исходя из этих позиций. Да, бывало, что кого-то брали, а кого-то нет. Но со временем подразделения постепенно сформировались.

- С тех, кого не брали, бралась подписка о неразглашении?

- Я не сталкивался с этим. Что происходило в ротах - я не в курсе. Просто во время совещаний я слышал, как командиры говорили, на что они обращают внимание при подборе кандидатов. А куда потом девались люди, не прошедшие отбор, я не в курсе.

- С теми, кто прошел отбор, заключался контракт? Если да, то на какой срок?

- На тот момент срок контракта составлял один год. Но все это было голословно - все прекрасно понимали, что этот контракт не имеет никакой юридической силы. И его наличие было, скорее, из психологических соображений, потому что дело касалось оружия. И здесь хочешь или нет - пусть даже организация и нелегальная, но тем не менее она вооружена. А оружие в руках граждан Российской Федерации всегда подразумевает под собой действие Уголовного кодекса Российской Федерации. Поэтому всеми правдами и неправдами люди пытались оформить хоть какую-то документацию, подтверждающую, что ты имеешь законный доступ к этому оружию, пусть и такие голословные контракты.

- В этих контрактах были прописаны какие-нибудь обязанности Компании перед ее сотрудниками?

- Если честно, я уже просто не помню содержание тех контрактов. Помню, что это был лист формата А4, в котором больше было предупреждений, что в случае чего - придется иметь дело с законодательством Российской Федерации.

- Вернемся в Луганск. Чем вы там занимались?

- Кто-то ушел на какие-то базы, техника ушла в другие места, реактивная артиллерия в третьи места, личный состав подразделений и рот ушли в четвертые места. Мой взвод находился непосредственно около штаба, налаживая радиофицированную и телефонную связь с подразделениями. В состоянии налаживании быта мы находились примерно неделю.

Первая задача нам пришла от прокуратуры Луганской области на ликвидацию банды “Одесса”, находящейся в Краснодоне. Это вооруженное формирование считалось батальоном ополчения, но по факту, как выяснилось, люди просто занимались грабежами. Они создали это подразделение и взяли Краснодон под свое влияние. Вооружились, создали базу и начали под флагом ополчения “прессовать” жителей Краснодона и близлежащих населенных пунктов. Когда мы захватили их базу, то обнаружили там пыточные камеры и подвалы. Помещения базы были завалены награбленным имуществом - они свозили туда станки из цехов и разное оборудование под предлогом того, что все это необходимо для ополчения. Когда мы прибыли в Краснодон для проведения спецоперации, к нам подходили люди и говорили: “Ребятки, огромное вам спасибо! Достали уже всех эти бандиты, просто ужас какой!” С одной стороны это, вроде бы, были и не бандиты, но с другой стороны они людей «выставляли» на деньги, кого-то “трясли”, в общем, занимались чистым бандитизмом. И вот эту банду “Одесса” нам пришлось разоружать. В результате всех их угомонили, и в полном составе отправили на передовую, под Дебальцево.

- Выходит, вы их разоружили, а затем снова выдали им оружие?

- Вооружили их уже на месте, там, куда они получили предписание прибыть. Все, кто был в “Одессе”, числились в каком-то реестре как бойцы ополчения. Поэтому им сказали: “Ну, давайте, ребята. Раз вы ополченцы, нечего вам здесь в Краснодоне делать, отправляйтесь на передовые позиции”.

- Как поступили со всем награбленным «Одессой» имуществом?

- Раздали людям. Мы все это передали местной прокуратуре, и некоторые бывшие владельцы приходили туда, предоставляя документальное подтверждение того, что это имущество принадлежит им.

Ну а мы, после завершения операции, возвратились обратно в Луганск, где через пару дней нам поступило указание выдвигаться в район Веселогоровки, где во время Великой Отечественной войны был очень сильный немецкий укрепрайон, который с первого раза не удалось взять нашим войскам. Нам, кстати, в тот раз тоже не удалось его взять. Но тем не менее эта операция длилась недели полторы - две. Мы пытались заходить туда, выбивая с позиций украинскую армию, но стали нести очень большие потери. Там я впервые столкнулся с широкополосным театром боевых действий, когда попадаешь под артиллерию, “Грады” и минометы, под работу танков и всего прочего. Впечатления незабываемые! Хоть у меня до этого за плечами были Чечня и Дагестан, но гонять стрелкотней по лесу “бармалеев” это одно, а здесь мы угодили под серьезное комплексное мероприятие со штурмами, с развертыванием в линию взводных и ротных колонн, с прикрытием артиллерией. Было “весело”. Много всего горело, потери были большими. Наши бывшие офицеры, воевавшие когда-то, говорили: “Подобная тактика развертывания в линию взводных колонн уже давно не применяется. Это абсурд”. В тот день в полной мере подтвердилась фраза, что “наши генералы готовятся к прошедшей войне”. Именно на тот момент у нашего командного состава стали проявляться первые ошибки в тактике, в манере командования, когда, например, взводом необходимо зайти в определенную точку и развернуть там подразделение, заняв позицию, при этом руководя бронетехникой. И все эти недоработки, с которыми в ЧВК не приходилось сталкиваться ранее, стали вылезать наружу. Оказалось, что простейшее взаимодействие подразделений стало для всех проблемой. Мы заходили, хорошо огребали и откатывались назад, теряя технику и людей. Хотя наш Боевой устав четко распределяет, как должно происходить командование, как все должно организовываться, становилось очевидным, что офицеры оказались не готовы к такой работе. Но тем не менее, мы постепенно учились на ходу, продвигались вперед в организационном порядке - пробовали, делали, разрабатывали.

Очень плохо обстояли дела с эвакуацией раненых. “Грады” противника нам не давали поднять головы, и мы пытались в населенный пункт зайти ночью, чтобы вытащить оттуда своих раненых. При этом снова несли потери, потому что противник отслеживал все наши перемещения, уничтожая эвакуационные группы и добивая раненых.

В конечном итоге стало понятно, что мы больше теряем, чем приобретаем, и нам дали задачу уйти с этого направления, оставив ополченцев защищать ранее подготовленные позиции. Ну, а нас перебросили в район Чернухино, там же, под Дебальцево.

- В каком месяце это происходило?

- Зима 2015 года, январь или февраль.

Работая под Чернухино, Ломоваткой и Вергулевкой, мы имели и небольшие успехи, и теряли технику. Мы осматривались, изучали местность, пытаясь где-то пройти. Попадали в засады, откатывались назад. Затем поступила команда отправиться на переподготовку, и нас возвратили обратно в Луганск, где предстояло заняться приведением техники в порядок, а личного состава в человеческий вид. Тех, кому требовалась медицинская помощь, планировалось немного подлечить. Однако через полторы недели нас снова отправили под Дебальцево, теперь уже непосредственно к этому населенному пункту. Ночью подразделения ГРУ должны были зайти в Дебальцево и занять там оборону, а под утро нам нужно было их сменить, чтобы они после штурма имели возможность восстановить свои силы. Но, заходя в Дебальцево, подразделение ГРУ попало под очень плотный огонь, их там хорошо потрепало, и они так и не смогли продвинуться, прижатые огнем. Тогда было принято решение отправить нас к ним в качестве усиления. Подойдя к Дебальцево, мы встретили хорошо отлаженный защитный комплекс мероприятий, который работал по нам со стороны противника. С утра, часов до двух, мы тоже были прижаты огнем и прятались по лесополосам и старым укреплениям. Обстрелы шли постоянно, и в два часа дня сам Уткин дал команду: “Отходим”. Мы собрались, отошли, перегруппировались и вернулись в Луганск. Всем дали сутки чтобы помыться и привести себя в порядок, а затем наше подразделение полным составом отправилось обратно под Краснодар. На этом наша первая командировка завершилась. На Донбасс, в составе нашей батальонно-тактической группы, входило четыреста человек, а обратно возвратилось гораздо меньше.

- А как же бои за Луганский аэропорт летом 2014 года? Разве не это было первой командировкой ЧВК “Вагнер”?

- Это было еще до меня, я в этом не принимал участия. На тот момент даже ЧВК “Вагнер” еще как таковой не было, потому что нам только предстояло ее создавать.

По возвращении в Молькино нам выплатили все положенные зарплаты, и мы отправились по домам. Пока мы были дома, брата вызвали из отпуска, и он поехал в Краснодон участвовать в каких-то мероприятиях по поводу проведенного нами разоружения батальона “Одесса”. Там он погиб при каких-то невыясненных, довольно странных, обстоятельствах. Даже Уткин сначала ничего не говорил, а затем вызвал меня и сообщил, что брат подорвался на мине. Как так? Ведь это же не боевая зона, там все саперами очищено. Я поинтересовался у него: “А почему сразу нельзя было об этом сообщить, не делая вид, будто никто ничего не знает?”

- К тому времени у Вас закончился годовой срок контракта?

- Да я даже не помню, чтобы его подписывал. Для меня, из-за отсутствия его юридической силы, надобности в нем не было. Все вооружение, что я получил, мы сдали по списку. Даже с плюсами - дополнительно сдал трофейные ПК, АГС и шесть единиц стрелкового вооружения. Я сказал: “Забирайте это все, я не хочу иметь с оружием дело. У меня двое детей дома и мне проблемы не нужны”.

- Насколько большую роль в мотивации в тот момент играла финансовая составляющая? Сколько платили сотрудникам ЧВК “Вагнер” на начальном этапе ее формирования?

- Всем платили по-разному, хотя зарплаты там были очень хорошими. За несколько месяцев своей командировки я получил шестьсот тысяч рублей наличными и еще потом около ста тысяч в виде премии.

- Семьям погибших выплачивалась денежная компенсация?

- Да, конечно. Например, за моего брата деньги получила его супруга. Деньгами организация никого не обижала: если люди были нормальными, не пили и не безобразничали, то они получали все полагающиеся выплаты в полном объеме.

- На тот момент в ЧВК “Вагнер” уже существовала собственная наградная система?

- Нет. Всех отличившихся представляли к государственным наградам. Меня представили к медали “За отвагу”, но в результате я ее так и не получил.

- По какой причине?

- Один из моих лейтенантов, тот самый бывший гаишник, когда мы были в Чернухино, на КШМке отправился на заправку и где-то там нажрался пьяным. Возвращаясь обратно, он заблудился и поехал куда-то в сторону украинских позиций. Мела пурга, он понял, что заблудился, и начал выходить на связь по двадцатипятиваттной станции с большой дальностью связи. На всех диапазонах он, плача, кричал в общий эфир: “Ребята, я заблудился! Спасите меня!” И все в радиусе пятидесяти километров слышали его плач. Уткин смеялся: “Ну что, связь сдалась, зачахла?” Пришлось мне отправиться на поиски этого лейтенанта. Тот по радиостанции сказал: “Я буду трассерами вверх стрелять”. Однако на свою беду он оказался между украинскими позициями и нашими, поэтому всем было видно, откуда из-за холмов в небо летят трассеры. В эфире все уже ржали над ним, а я, сказав водителю: “Ты по следам езжай, а я пешком пройдусь”, отправился на поиски заблудившегося. Шел, всматриваясь в летящие трассеры, которые сначала уходили вертикально вверх, а затем стали лететь почти горизонтально. В какой-то из моментов эти трассеры пролетели мимо меня, и я понял, что он стреляет по мне. Твою дивизию! Я был настолько зол, что даже хотел бросить в сторону этого урода гранату. Хорошо, что водитель объехал его с другой стороны и смог отобрать у стрелявшего автомат. После этого случая Уткин сказал, что связь на задаче бухала, и приказал все наше подразделение связи лишить наград, сняв все представления. Было обидно, что из-за одного урода никто не получил заслуженных наград.

- Противник не стал по заблудившемуся открывать огонь?

- Да они, видимо, совсем не понимали, что происходит. Ведь стрельба из КШМки велась в сторону наших, а не их, позиций. Возможно они подумали, что это какой-то их отчаянный камрад прорвался вперед и старательно открыл огонь, в одиночку ведя наступление.

- Какое наказание понес виновник?

- Из рядов ЧВК его не исключили, потому что “коней на переправе не меняют”. Но били его долго.

- Насколько хорошо на тот момент было налажено продовольственное снабжение в ЧВК?

- Продовольствием снабжали хорошо, сухпайки были всегда. А если чего-то нам хотелось дополнительно, мы в Луганске покупали это сами, ведь с деньгами проблем не было. Я обратил внимание, что, когда мы вошли туда в начале 2015 года, местная еда сильно отличалась от нашей в лучшую сторону. Там все производилось по старым советским ГОСТам и действительно было натуральным - колбаса, майонез были просто шикарными. А местным хлебом я просто не мог наесться, настолько он был вкусным.

- Форма одежды у ЧВК была такой же, как и у Российской армии?

- Да, плюс нам давали “Ратник”, давали хорошую “броню”. Вообще много всего давали. Мне от души «насыпали» на вещевом складе: и шикарные летние офицерские берцы “Тактика”, и зимние ботинки “Фарадей”, и термобелье, и спальник. Я в Молькино приехал со своим обмундированием и снаряжением, так мне еще два баула выдали со шмотками. В результате, когда мы отправились в Луганск, у меня в машине было четыре баула с вещами.

- Во время боевых действий доводилось брать в плен военнослужащих ВСУ?

- Нет, ведь мы, в основном, работали в атаках и нам задача брать пленных не ставилась. При этом мы несли потери, нам бы своих вытащить. Тут о пленных и мыслей не было - своих погибших и раненых не всегда получалось выносить. У меня был один случай, когда, во время движения, попали под обстрел. У моей машины пробило колесо, и мы съехали в овраг. До ночи его ремонтировали, а ночью, когда все затихло, стали по радиостанциям выходить, чтобы узнать, где кто находится. Где-то вдалеке что-то сильно горело, и я сказал ребятам, указав этот костер как ориентир: “От украинских позиций двигайтесь в сторону этого костра, там будет овраг, в котором стоит моя машина. Если я сейчас выскочу на КАМАЗе, то мы и ночью огребем неслабо, ведь у них наверняка есть тепловизоры. Поэтому давайте, подтягивайтесь ко мне. Буду стоять два часа, а потом надо будет уходить, пока противник нас не обнаружил”. И всю оставшуюся ночь ко мне, к машине, выходили ребята. Я слышал, что некоторые кричали где-то вдалеке, но не мог понять, где они находятся. Те, кто был более-менее цел, попытались отправиться в том направлении, но вернулись обратно, сказав, что их там обстреляли. Мы слышали работу тяжелого стрелкового вооружения, видимо хохлы долбили из “Кордов” или чего-нибудь еще, не давая нашим ребятам подняться. Практически до четырех утра ребята стягивались ко мне в машину. Хоть мой КАМАЗ и так был забит радиостанциями и прочим оборудованием связи, набились в него до предела. Нам удалось в темноте быстро выскочить из оврага, и я отвез в тыл первую партию ребят. Тому подразделению, в расположение которого мы выехали, я предложил: “Давайте мы опять заскочим. Но так далеко я заходить уже не буду, наверняка противник слышал работу двигателя и будет нас ждать”. Попробовали заехать с другой стороны. Начали дергаться, но к нам прилетело несколько мин, выпущенных явно наобум. Заходить дальше не стали, оставив эти попытки. Стояли, ждали тех, кто может выйти. Но, к сожалению, никто на нас уже так и не вышел. Потом нас перебросили в другое место, а вместо нас оставили эвакуационную группу. Те впоследствии тоже жаловались: “Мы просто не можем зайти, потому что даже не знаем, как туда пробраться. Поэтому днем с закрытых позиций наблюдали, пытаясь обнаружить, где находятся наши ребята”. А там промежуток был шириной примерно с километр, и по всей протяженности он настолько был хорошо пристрелян, что по нему не пробраться ни днем, ни ночью. Мы предложили хохлам в обмен на что-нибудь вытащить наших раненых, но те категорически отказали, сказав, что вообще не вариант.

- Была ли возможность обменять наших раненых на раненых хохлов?

- Нет, не было. Потому и предлагали хохлам в обмен хотя бы продовольствие. Попыткой вытащить раненых уже руководил сам Уткин, привлекая для этого ополченцев. Безусловно, Уткин был толковым мужиком и грамотным командиром, но выставлять целую батальонно-тактическую группу в линии взводных колонн - такое себе занятие. Хотя тогда еще ни у кого не было нужного опыта, он только потихоньку нарабатывался.

- Вам в дальнейшем поступало предложение от ЧВК продолжить там работу?

- Да, конечно. Я даже приехал туда, посмотрел на все. Но брата нет, какие-то непонятные личности в наколках ходят, какие-то казаки что-то из себя строят. В тот момент я почувствовал, что грядет что-то “веселое” и, сказав Конторе: “Нет, ребята, мне с вами не по пути. Пока не похороню брата, никаких у нас разговоров не будет”, прекратил с ними сотрудничество. Из тех, с кем мы были в первой командировке, кто-то вернулся обратно в Контору, а кто-то, посмотрев на то, как все происходило, решили этого не делать. На тот момент мало у кого имелся такой опыт войны, и с чем в дальнейшем предстояло иметь дело - для всех было непонятно. Кому нужны были деньги, те остались. А кто-то сказал: “Я командировку отработал, понял, что к чему. Риск погибнуть очень высок. Я пенсию получаю, что-то умею - зачем мне воевать. Я и в дальнейшей жизни определюсь, не пропаду”. Ну а я, после того как брат подорвался на мине, понял, что в “Вагнере” мне делать нечего.

- Где Вы встретили 24 февраля 2022 года?

- В тот день я был еще дома. На СВО я зашел в мае 2022 года, подписав трехмесячный контракт. Я просто хотел осмотреться, что происходит, чтобы принять решение для дальнейших действий. Как показывал мне мой прошлый опыт службы по контракту, там не все так просто. Требовалось анализировать ситуацию, видеть, с чем ты имеешь дело, что за командование. И если более-менее все складывается так, как ты хотел, то уже тогда заключать полноценный контракт и работать в полном объеме.

- С кем был заключен контракт?

- Поначалу я пришел в Минеральных Водах в военкомат: “Хочу пойти добровольцем”. Но военком молодец, он мне сказал: “Зачем тебе идти добровольцем? У добровольца на сегодняшний день нет никакого правового статуса - он не пойми кто. Заключай полноценный нормальный контракт, ведь Закон о контрактной службе у нас прописан в воинском Уставе, и у тебя будет нормальный статус”. В общем, удалось ему меня убедить подписать контракт. У меня возник резонный вопрос: “А где и с кем?” Военком посоветовал поехать в Ставрополь: “Там, в отделе комплектации, предложат контракт, ты выберешь тот, который устроит, и мы уже здесь начнем собирать все необходимые для службы документы. После этого ты отправишься непосредственно в часть для заключения контракта”. Я согласился. Приехал в Ставрополь, где мне предложили разные варианты: в Ростове, Воронеже и во Владикавказе. Я выбрал Владикавказ, потому что, исходя из всех расчетов, там были более выгодные оклады, да и в целом меня все устраивало.

Там же, еще в Ставрополе. мне предложили должность водителя в роте РХБЗ. Я согласился и, взяв предписание, возвратился в Минводы проходить медкомиссию. Прошел комиссию, собрал все документы, необходимые для прохождения контрактной службы, и отправился в военкомат. Мне назначили явку на определенное число начала мая и сказали: “Поедете в Ставрополь. Возьмите предписание, и со всеми документами, с вещами, отправитесь оттуда в часть для подписания контракта”. В Ставрополе мне сказали получить форму, получить дополнительные предписания, и затем отправиться в часть.

Но пока я проходил комиссию, поступило указание: “Погодите, никуда не уезжайте. Вас утром повезут в Ростов”. Я поинтересовался: “Зачем мне в Ростов?”, на что получил ответ, что по указанию Командующего все контракты заключаются в Ростове. “Сегодня Вы в Ставрополе переночуете, а уже в Ростове будут все дальнейшие мероприятия”. Поутру мы, несколько человек, погрузившись в “Газель”, отправились в Ростов, где находилась центральная база, куда собирались все контрактники по всему Северному Кавказу. Я подумал: “Ну, сейчас быстро оформлюсь и отправлюсь в часть”. Смотрю, на территорию базы заезжает несколько грузовых КАМАЗов, без сидений, все в соляре, вонючие. Выражение “скотовозы” подходило им как нельзя лучше. Народу в этом центре на тот момент, как мы туда приехали, было довольно много, все они приехали туда из разных регионов юга России. Кто-то из командования сказал: “Сейчас не расходимся, садимся в эти КАМАЗы и едем в Донецк. Там находятся представители ваших частей, там же вы и будете подписывать свои контракты”. В тот момент я почувствовал, что здесь что-то не то. Подошел к командиру и поинтересовался: “Это как? Давайте логически подумаем. Я стою здесь, в Ростове, у меня личное дело на руках - все документы, предписания, информация о том, где я служил, какие имел допуски секретности. И со всеми этими документами я сейчас буду пересекать государственную границу? Вы смеетесь, что ли? Не дай бог, после пересечения границы мы попадем в зону, где идут боевые действия, и в нас будет прилет. Какой командир части скажет обо мне, что это был его боец? Ведь у меня нет ни контракта, ни каких-то иных документов, подписанных мной и командованием части. Даже если мы нормально доберемся в Донецк, где и как там будет храниться мое личное дело, ведь там военная обстановка постоянно меняется? Да и вообще, я с Донецком контракт подписываю или, все-таки, с Владикавказом?”. Офицеры от меня лишь отмахнулись: “Мы не знаем, это указание командования”, но я продолжал: “Давайте сделаем так. Я сейчас разворачиваюсь и еду во Владикавказ со своими предписаниями, со своими документами. Там в части заключаю контракт, сдаю личное дело, а потом согласен ехать хоть на Северный полюс”. В ответ, разумеется услышал, что так нельзя и надо делать так, как Командующий решил. Но я не унимался: “Ребята, я на данный момент являюсь гражданским лицом. Кто для меня этот Командующий, который, тем более, дает указание личные дела через границу отправлять”. Мой прежний опыт работы в органах подсказывал мне, что не стоит делать так, как требуют, поэтому развернулся, перепрыгнул через забор и отправился на вокзал. Слава богу, рюкзак у меня тогда еще не очень тяжелым был.

Сев на электричку, я поехал во Владикавказ, где сразу же отправился в часть. В кадрах объяснил ситуацию, что прибыл для заключения контракта, как это должно быть согласно нормам делопроизводства, Устава и всему прочему. Женщины из кадрового отдела сказали, что я все правильно сделал: “Знаете, сейчас нам приходят разные документы с информацией о раненых и погибших, а мы даже не знаем, кто это такие. У нас даже их документов нет”. Обсудив немного складывающуюся ситуацию, кадровики мне сказали: “Давайте, подписывайте контракт, и завтра выдвигаетесь в Моздок, откуда отправитесь дальше – сначала в Донецк, а затем в свое воинское подразделение, с которым заключаете контракт”. Контракт подписали, но меня сразу предупредили, что приказ о зачислении будет чуть позже: “Его копию, и копию контракта, мы Вам пришлем по почте. А пока пишите рапорт на получение подъемных и прочих выплат, которые Вам полагаются”.

Пока я находился во Владикавказе, обратил внимание, что из армии увольнялось очень много кадровых военных, некоторые из которых открыто заявляли: “Мы не для того контракты заключали, чтобы на войну ездить”. Напомню, на улице был май 2022 года, еще не было запрета на то, чтобы разорвать контракт с Министерством обороны, и многие, воспользовавшись этой возможностью, уволились. А ведь, по ходившим слухам, еще некоторое время назад, чтобы подписать контракт, нужно было даже заплатить немного денег. Увольнялись и офицеры, и солдаты, особенно когда стали поступать первые “двухсотые”. Ребята, служившие при штабе, мне говорили: “Ну куда ты лезешь?”, а я отвечал: “У меня есть опыт, поэтому я могу на что-то претендовать, думать и принимать решения”.

Переночевав в подразделении РХБЗ, в котором теперь служил, утром, в составе комплектационной команды, поехал на аэродром Моздок. Там мы провели четыре дня, дожидаясь, пока прибудут комплектационные группы из других подразделений, и полетели в Ростов, на ту же самую базу, откуда я уехал во Владикавказ. Приехали туда, а там стоят те же самые майоры и подполковники, которые узнали меня: “Вот видишь, опять ты сюда приехал”. Я возразил: “Зато теперь я приехал уже в качестве военнослужащего - знаю, где находится мое личное дело, знаю кто я”. Офицеры покивали головами: “Ну да, в принципе, все правильно”. А что мешало сделать так изначально? Ну ладно, теперь в Донецк. Опять подогнали те же самые вонючие КАМАЗы без сидений.

- В них можно было ехать только стоя?

- Скорее, даже лежа. Погрузились мы в кузов этих машин и поехали. Ночью, проезжая Амвросиевку, нам сказали: “Мы пересекаем государственную границу и заходим в зону боевых действий. После этого вас всех развезут по разным “учебкам””. Я поинтересовался: “А я - водитель, у меня категория соответствующая уже есть, да и практика вождения имеется. Какая мне “учебка”?” Сопровождающий ответил: “Лично Вас отправляют в танковую “учебку””. Меня это удивило: “Я заключил контракт с подразделением РХБЗ, а не с танкистами”, но снова услышал: “Это указание Командующего”. Господи, да что же это за Командующий такой, что чудит по-своему. Ну ладно, я теперь человек военный, бодаться не должен, а должен выполнять эти указания. В танковую - значит в танковую. Остальных распределили - кого в пехотную, кого в артиллерийскую “учебки”. А меня, и еще нескольких ребят, повезли в танковую.

Приехали, разместились в палатке, а в обед нам сказали: “Надо идти на полигон и приступать к занятиям. На все про все у вас десять дней”. Я поинтересовался: “И кем я должен стать за десять дней?”, на что получил ответ: “Механиком-водителем”. Ну ладно, думаю, пойдем на полигон, там, наверное, стоят самые современные танки, на которых нас будут обучать. Но реальность оказалась гораздо хуже. На полигоне нас ждали два старых-престарых Т-62. И пятьсот человек, которые должны были пройти на них обучение за десять дней. Во время Великой Отечественной тех ребят, которые были предрасположены к технике, снимали с фронта и отправляли на три месяца в танковые “учебки” для того, чтобы они освоили танк Т-34, который гораздо проще, чем Т-62. Прежде чем идти в бой, люди заканчивали военные училища, потому что о “прямой наводке” знали все, а “навесная стрельба” - это целая наука. Я поинтересовался, почему так мало дается времени на обучение, и снова услышал: “Это указание Командующего, он установил именно такие сроки”. Господи, опять этот Командующий!

Семь дней я ходил около этого танка и ни разу не смог к нему приблизиться, потому что около него стояли все эти пятьсот человек. Представляете, какая толпа? Там не то, чтобы проехаться на танке или выстрелить из него - подобраться поближе было невозможно. Слава богу, эти танки хоть немного ездили, правда, потом один из них еще и сломался. Я каждый день ходил, смотрел на все это, и понимал, что это неправильно, что скоро надо будет ехать воевать. Я вспоминал свой опыт боев 2014 года в составе ЧВК “Вагнер”, как мы там, под Дебальцево, не слабо огребали от противника. Я уже знал, что такое война, что такое прилеты “Градов”, минометов, артиллерии, каково под них угодить и как это все страшно. Наблюдая за поведением некоторых ребят, я видел, что те искренне полагают, будто прибыли на простую прогулку. Не выдержав, подошел к начальству: “Я приехал сюда с определенными целями. Водителем РХБЗ. Отправьте меня, пожалуйста, в мое подразделение. Мне танки совсем не улыбаются”. Но мне ответили: “Нет, не вариант. Это указание Командующего, и если Вас что-то не устраивает - все вопросы именно к нему”. Я продолжил убеждать: “Я специально подписал трехмесячный контракт, чтобы осмотреться и увидеть, что происходит. В результате я вижу, что здесь творится бардак”. Взглянув на все то, что происходило в “учебке”, я заявил: “Тогда я прерываю контракт с Министерством обороны и буду заходить на СВО через “Ахмат”, через Чечню. Там хоть более-менее нормальная “упаковка” у добровольцев”. На тот момент на мне была лишь форма-”пикселька”, которую я получил еще в военкомате. Командование “учебки” немного зашевелилось: “Подождите, сейчас мы позвоним начальнику РХБЗ вашей бригады”. Через полчаса в “учебку” приехал какой-то подполковник, начальник РХБЗ бригады, и сказал мне: “Извините, я все прекрасно понимаю, но ничего сделать не могу. Это действительно указание Командующего. Хотите, можете отправиться к нему, поговорить. Но я поперек его приказа пойти не могу. Я не знаю, что Вам предложить. Давайте, пишите рапорт на увольнение”. Я согласился с подполковником: “Давайте”. Я не люблю дилетантский подход к решению вопросов, поскольку работа в спецназе и ЦСН научили тому, что разгильдяйство при подготовке и боевом слаживании недопустимо. Через пять минут подполковник предложил: “Давайте я Вас переведу в пехотное учебное подразделение, и уже там Вы примете окончательное решение”. Пехота, конечно, понятие широкое, туда входят разные подразделения, но я согласился.

В пехотной “учебке” было все иначе, чем в танковой. Тут я все десять дней накатался на БМП в свое удовольствие. БМП-1, БМП-2 - выбирай, что хочешь. Но был один минус у этой “учебки” - подавляющее большинство личного состава в ней составляли бойцы из бывших украинских областей - Луганской и Донецкой. Это были мобилизованные ребята-шахтеры, ранее в своей жизни к военной службе никакого отношения не имевшие. Однако у них уже был небольшой опыт боев под Мариуполем, где среди них были первые погибшие и раненые. Среди личного состава “учебки” были, конечно, и ребята из России, он нас было мало. Ребята с Донбасса были, безусловно, трудолюбивыми и очень идейными, но у них была одна беда - пьянство и наркомания. Бывало, что поутру некоторые из них просто не просыпались, сдохнув от передоза. А другие ночью нажрутся, наблюют, и начинается мордобой, сопровождаемый спорами: “Из-за тебя этот сдох, а ты теперь должен убрать за ним. Что ты будешь его матери говорить?” Из-за их манеры общения у меня сложилось ощущение, будто я попал в общество людей, до сих пор живущее в девяностых годах. Например, такие бандитские понятия, как “греть зону”, я слышал от этих ребят неоднократно. Да и вообще, складывалось впечатление, что, когда мы в начале девяностых прошлого века оставляли эту территорию, она просто законсервировалась в области развития, в области психологии, в области экономики. Один парень рассказывал, как “братки”, крышевавшие его как дальнобойщика, гонявшего по Украине, победили других “братков”. И мне было не столько интересно слушать, как они это делали, сколько наблюдать за его мимикой во время рассказа - было видно, что он этим восхищается.

Вообще, от этого контракта у меня осталось впечатление, что я - герой литературы в жанре “попаданца”. В произведениях этого жанра люди после смерти возрождаются, попав в Средневековье или иные временные пласты. Я же словно попал в армию шестидесятых годов - танки Т-62, БМП-1, старые БТРы, связь осуществляется через коммутаторы с “тапиками”.

Наше обучение длилось, как и положено, десять дней. Просыпаюсь я в первый день и становлюсь механиком-водителем, просыпаюсь во второй день - и я уже оператор-наводчик, а в третий день - командир машины.

- Вас готовили к полной взаимозаменяемости экипажа?

- Да. Я шутил: “Давайте, дальше меня готовьте - командиром взвода, командиром роты и так далее, чтобы к окончанию “учебки” я стал генералом. Я смогу, я выдержу”. За эти десять дней я накатался и настрелялся от души, спасибо за это командованию.

Каждый раз, когда мы занимались на полигоне, я видел, как в небе над нами пролетали ракеты, которые удачно сбивались нашими комплексами ПВО. Вражеской авиации я там не видел, но воздушные бои ракет и ПВО наблюдал постоянно. Ежедневно перехватывалось от десяти до пятнадцати ракет в том квадрате, где был наш полигон.

По окончании обучения наступил тот момент, когда мы всей “учебкой” поехали в Мелитополь на военный аэродром получать около тридцати БМП, и оттуда выдвигаться в зону комплектования бригады. Приехали туда, побыли несколько дней на аэродроме, получили БМП. Несмотря на то, что машины прибыли с консервации, все они были старыми и убитыми, хоть и свежеокрашенными. Все резинки на них рассохлись, все патрубки полопались, поэтому было очень весело, пока мы завели все тридцать четыре машины. Одну машину удалось завести, и ею пытались завести с толкача остальные машины, потому что пока в зад не пнешь, машина не заведется. Вот таким образом за три - четыре дня мы привели в чувство все тридцать четыре полученных БМП и своим ходом выдвинулись к Токмаку - на Запорожское направление, в сторону Васильевки.

- Экипажи машин на тот момент уже были сформированы?

- Нет, но из-за того, что все мы были взаимозаменяемы, командир по дороге сам решал, кого на какую машину назначить. Поэтому машины имели полноценные экипажи.

Расстояние от Мелитополя до Токмака, и дальше, до Васильевки, составило сто с лишним километров. Но преодолело это расстояние из тридцати четырех машин всего четыре, остальные по разным причинам вышли из строя - кто-то клина поймал, кто-то на кого-то наехал, кто-то перевернулся. Все машины, которые выходили из строя и “умирали”, наша колонна оставляла в кустах лесополос вдоль дороги. “Умерла” и наша БМП, поэтому мы четверо дней прожили в лесополосе, рядом со своей машиной, дожидаясь тягача.

- Что с ней случилось?

- Заклинил двигатель. Эта машина по паспорту была семьдесят какого-то года выпуска - мы посмотрели и охренели. Вообще непонятно было, как она двигалась - отпускаешь руль и педаль, и она начинает нормально ехать, а как только берешься за руль, она начинает прыгать и ехать перестает.

Прибывшая непонятно откуда БМП взяла нашу машину на жесткую сцепку, нас посадили сверху на броню, и мы отправились куда-то в поля, куда свозили весь этот хлам. Ну, а уже оттуда мы поехали туда, куда и планировалось - к месту, где происходило комплектование всех подразделений бригады. Наша бригада была сводной - кроме штатных соединений, в ее состав вливались подразделения, созданные из сил местной самообороны ДНР и ЛНР. Например, моим комбатом был не кадровый военный, а житель ЛНР, бывший шахтер.

Приехали мы в зону комплектации на танковый полигон за Токмаком, где уже находились ребята-танкисты, с которыми я познакомился еще в первой, танковой, “учебке”. Они точно так же, как и мы ранее, занимались приемом техники. И получали они все те же танки Т-62.

Начала происходить комплектация подразделений. К нам подошел командир и говорит: “Раз у вас машины нет, вы идете в такую-то пехотную роту”. Тут я опять не выдержал: “Мне, безусловно, обучение очень понравилось, несмотря на то, что длилось оно всего десять дней, а не три месяца. Но я, согласно контракта, шел водителем в РХБЗ. И раз уж у меня нет машины, раз уж я не в составе экипажа, давайте я поеду к себе в часть, с которой заключил контракт. Будет у вас машина - будем работать вместе, нет машины - значит нет”. В пехоту мне не хотелось, потому что я знал, что это такое. Ну не мое это! Тем более, что мне было уже сорок семь лет, и “ногами думать” мне было уже тяжеловато, несмотря на то, что я занимался спортом и физически чувствовал себя прекрасно. А пехотная жизнь - она такая, что нужно здоровье иметь. Командир не нашелся, что мне ответить, а я продолжал: “Пока учился, я сталкивался с разными людьми - которые пришли сюда работать по контракту, которые сразу приехали из Ростова в Донецк с целью заключения контракта. И эти люди уже по нескольку месяцев не получают зарплату. А другие по нескольку месяцев “бодаются”, поскольку их документы потеряли, они вообще ничего не получают и их даже в списках части нет. Меня такое дело не устраивает. Десятого числа я должен буду получить зарплату. Если мне она придет, и я буду уверен, что мне платят, тогда будем думать, как быть дальше. Ну, а если не придет, тогда я уеду в “Ахмат””. Мне начали угрожать, что за оставление части меня посадят или расстреляют, поскольку эта группировка была сводной и в ней действовали законы ДНР и ЛНР, имеющие в своем составе “расстрельные” статьи за уклонение от военной службы. Если бы я был обычным гражданином Российской Федерации, не знающим законов и не имеющим за плечами службу в органах внутренних дел, не работал в СКПУ ФСБ и разных ЦСНах, я, возможно, и повелся бы на все эти угрозы. Но так как я знаю законы, то готов был судиться: “Поверьте, с моей практикой вам будет очень сложно меня в чем-то упрекнуть. Я прошу только одного - соблюдать законы Российской Федерации. И если я заключил контракт на определенную должность, то готов его исполнять”. Не зная, как поступить, мне предложили: “Давайте, Вы побудете на базе, получите зарплату, посмотрите, как у нас все происходит, и примете решение, куда вы пойдете”.

За то время, пока я сидел на базе и наблюдал, как происходило формирование, обратил внимание на ребят-связистов, которые занимались своими делами сами по себе. Я подошел к ним, разговорился с командиром, рассказал, что раньше был командиром взвода связи в ЧВК “Вагнер” и немного соображаю во всех этих радиостанциях. Тем более, что средства связи у них были очень старыми - ”сто пятьдесят девятые” радиостанции, коммутаторы, “тапики”, катушки с кабелем, а то, что поновей, покупалось на “Алиэкспресс”. В принципе, достаточно было иметь мозги инфузории-туфельки, чтобы во всем этом разобраться, поэтому я решил, что лучше будет прибиться к связи. Тем более, что там было немного ребят - двенадцать адекватных взрослых работящих мужиков, которые, вроде, не пьют. За несколько дней я к ним присмотрелся и предложил: “Давайте, я с вами”. Они не возражали, тогда я отправился к командиру и сказал: “Я буду двигаться со связью”. В общем, мы с ним договорились.

Пока я находился на полигоне, наблюдал такую картину. Ребята из ДНР и ЛНР приехали с “передка” помыться и побриться. Для этого использовалась какая-то “иномарка” с длинным кузовом, в котором находилась передвижная баня. Ребята прибыли с вооружением, с личными вещами, с разгрузками и бронежилетами, и, оставив все это, быстро запрыгнули в баню. Пока они купались, подъехало два “Урала” и командир, выскочивший из кабины, стал выгонять купающихся: “Давайте, бегом! Выходите! Двух караульных у вещей оставляйте, а остальные поехали, заберем какую-то ерунду. Потом приедете, заберете вещи”. Мывшихся было человек сорок, они попрыгали в эти “Уралы” и уехали, оставив свое вооружение и снаряжение. Проходит один день, второй…, третий…, четвертый… Двух караульных, которые охраняли вещи, тоже потом приехали и забрали. Так что эта куча оставалась лежать бесхозной - гранатометы, гранаты - все это никто не забирал. Когда уже дело подходило к формированию подразделений, мы подошли к командиру: “Там, вон, вещи ребят валяются. Надо бы с ними что-то делать”, а тот просто сказал: “Ну, если вам из этого что-то нужно, то разбирайте. Ребятам все это уже не пригодится, их накрыло, еще в тот день, когда они уехали на машинах”. Разгрузка у меня имелась своя, поэтому я пошел, вооружился, взяв себе из этой кучи АКМС и РПГ. Личные вещи погибших брать не стал, побоялся, так как посчитал плохой приметой. Ведь не зря говорят, что у каждой вещи есть своя аура - поэтому чужие вещи лучше не трогать.

- Почему Вы выбрали автомат калибром 7,62 мм?

- Потому что я на тот момент еще не знал, где мы будем работать - на открытой местности или в условиях городской застройки. Для поля, конечно, лучше калибр 7,62 мм, а для населенных пунктов - 5,45 мм.

После окончания обучения и комплектования подразделения выехали к месту постоянной дислокации. Наша бригада перекрывала направление от Васильевки до Мирного. Это запорожское направление, к северу от Мелитополя, по-над Днепром. Я оказался в поселке Мирном, где наше подразделение заняло позиции и начало окапываться. В первый же день я угодил под обстрел минометами и артиллерией. Но все обошлось хорошо, пострадавших не было. Мы рассредоточились по населенному пункту, но у противника на тот момент еще была совесть, и он не стал расстреливать жилые дома. Хотя я обратил внимание, что у украинских артиллеристов уже все было пристреляно. Мы поселились в одном из домов, который не то чтобы был заброшен, просто жившие в нем старики умерли, а дети перебрались жить в другое место. Дом оставался “на пригляде” у соседей, и те разрешили нам, связистам, в нем разместиться. Штаб расположился неподалеку, через две улицы от нас.

Началась подготовка к оборонительно-наступательным мероприятиям, то есть к основной работе. Мы брали “тапики”, катушки, коммутаторы, и тянули провода от Васильевки до Мирного. Со временем стали проводить линии связи от штаба до разных позиций. На все это у нас ушло полтора месяца. Где-то попадали под хорошие обстрелы, под прилеты “Градов”, по нам работали минометы. В подобных случаях мы сразу бросали работу. Техники у нас не было, все приходилось делать вручную. Единственное, если нужно было тянуть связь куда-то далеко, то за нами приходили КАМАЗы и увозили к месту работы. Со временем ребята раздобыли где-то старую “двенашку” и мы ездили на собственном автомобиле по позициям, тянули провода, а потом нам пригнали БТР-60 “Чайка”, у которого вместо башни были антенны.

Так я работал до конца июля, а потом мне сказали: “Остается десять дней до окончания контракта, и тебе надо решать - будешь ли дальше продлевать контракт. Хотя можешь не торопиться”. Я ответил, что продлевать пока не буду, съезжу домой, осмотрюсь, и уже тогда буду что-то думать. С ребятами-связистами за это время я сработался, никаких вопросов к ним у меня не было. Мы активно взаимодействовали с командованием бригады, основную массу которого составляли наши, российские, офицеры из Владикавказа.

- Что можете сказать о связи на тот момент?

- Связь - это, конечно, тихий ужас. Нам приходилось не только тянуть катушки, но и заказывать на “Алиэкспресс” китайские радиостанции “Баофенг”, чтобы снабжать ими подразделения. Конечно, у нас имелось несколько экземпляров “Азарта”, которые выдала Родина, но их было очень мало. Все это, конечно, печально. Ну да бог с ним!

- То есть на передовой на тот момент использовалась преимущественно проводная связь?

- Да. “Тапики”, коммутаторы, полевой провод. Когда я дома ребятам показал фотографию того, с чем я работал, они в шутку поинтересовались: “Ты что, в музей залез?” Пришлось убеждать их, что это не музей, а пункт управления батальоном. Мы протягивали линии непосредственно в окопы и там, в основных местах, устанавливались полевые телефоны, у которых никто специально не дежурил. Штатного связиста на передовой зачастую не было, поэтому ребята, пробегающие мимо звонящего “тапика”, брали трубку и дальше передавали полученную информацию с помощью “Баофенгов”. Мы несколько раз пытались поднять вопрос о назначении штатных связистов на позициях, однако нам отвечали, что обстановка на передовой постоянно меняется - тот погиб, тот ранен, или, например, позицию разворотило и ее полностью меняют.

- Связь прокладывалась в течение одного дня или вы на передовую заходили на несколько дней?

- Мы тянули связь несколько недель, попутно она обрастала дополнительными коммуникациями. Где-то, на каких-то направлениях, мы укладывались в работе по одному дню, но в целом это был очень длительный процесс. Но еще долгим был процесс обслуживания всей протянутой линии связи. Фактически мы никогда не стояли на одной позиции, потому что сегодня эта позиция осталась без связи, а завтра начнутся проблемы со связью на другой позиции и нас срочно перебросят туда. Мы не могли позволить оставить какой-то участок нашего сектора без связи. Поэтому у нас рабочий день не делился на день или ночь. Чтобы мы вечером вернулись домой и завалились спать - такое было очень редко. Например, в любое время суток прилетали термобары и начинала гореть лесополоса, через которую проложена связь. Никакого смысла спасать эту линию не было, поэтому мы ждали, когда пожар погаснет, а затем начинали по-новой тянуть катушки. А потом, уже под утро, часов с трех до четырех, удавалось немного вздремнуть. С рассветом, если все было тихо и спокойно, мы могли позволить себе немного отдохнуть. Ну, а если где-то образовался порыв, сразу ехали его искать и устранять. При этом попутно могла поступить еще какая-нибудь вводная, например, в какой-то сектор проложить новую ветку. Поэтому мы постоянно работали и работали.

- На передовой не приходилось оставаться с ночевкой?

- У нас времени на это не было, мы на одном месте не застаивались. Да и смысла никакого - связь провели и ушли оттуда.

- Какую связь использовал противник?

- Я за три месяца противника вообще в глаза не видел. У нас на тот момент была артиллерийская война, сплошные прилеты. Постоянно работали минометы, “Грады”, гаубицы. Ехали куда-нибудь на позиции или тянули катушки - противник слышал, что работает техника и начинал квадрат накрывать. Мы спрыгивали с БТРа и старались поскорее разбежаться в стороны, спрятавшись в лесополосах. Как только обстрел заканчивался, мы сразу опять лезли на броню и продолжали катушками тянуть связь на позиции.

- Украинские глушилки работали?

- На тот момент там вообще не было что глушить. “Баофенги” с тактическими ленточными антенками работали нормально, все принималось в пределах своей дальности. Иногда приезжали и наши установки РЭБ и РЭР, правда, их было очень мало, и они, чуть поработав, сразу куда-то уезжали.

- Дроны в то время на передовой еще не использовались?

- Они были, но в очень и очень малых количествах. А сейчас, когда отвожу “гуманитарку” на фронт, ребята рассказывают, что этих дронов летает одновременно столько, что “небо шевелится”.

- Потери среди связистов были?

- Нет. Нас, во-первых, было мало. А во-вторых, если что-то начиналось серьезное, мы все бросали и уходили, прячась в укрытиях. А вот у ребят, которые находились на позициях - там постоянно были потери.

- Сколько человек занималось прокладкой линий связи?

- Мы работали небольшими группами, человека по три-четыре, в зависимости от сложности прохода. Чем сложнее была поставленная задача, тем больше людей привлекалось для ее решения.

- Насколько хорошо было организовано снабжение продовольствием?

- Жаловаться на это, конечно, грех. В “учебке” нас кормили довольно хорошо. На позиции продовольствие нам привозили, раздавали. Что-то мы сами покупали, потому что иногда хотелось чего-нибудь вкусненького, а иногда что-то готовили самостоятельно. Когда мы жили в поселке, однажды попали под тяжелый обстрел - к нам в дом прилетел снаряд от “Града”. Дом полностью был разрушен. Большинству повезло - я в то время был дежурным по штабу, а остальные ребята были на задаче. Ранения получили наш негласный командир и еще двое. После того как увезли нашего негласного командира, задачи нам стал ставить непосредственно командир батальона. Затем приезжали связисты из главного штаба, привозили нам катушки с кабелем, тоже ставили какие-то задачи, и мы работали под их управлением.

Поскольку наш дом сгорел, мы поехали и заняли дом бывшего депутата Верховной Рады Украины, фактического владельца этого поселка, где он был царь и бог. Это был двухэтажный особняк с пустым бассейном и прочими условиями жизни, включая сауну. Когда к нам пришел командир батальона, он удивился: “Ни хрена себе! Вот это вы тут устроились!” А у нас там и шашлыки были, и картошка запеченная, и даже микроволновка имелась.

- Электричество в поселке было?

- Да, и связь и электричество были. Газа, правда, не было.

- Вы сказали, что совершали покупки. Делалось это там же, в поселке?

- Нет, мы ездили для этого в Токмак на рынок.

- Каково было отношение к вам местного населения?

- Двоякое. Среди них были и “стукачи”, передававшие каким-то образом информацию противнику. Правда, их вычисляли наши контрразведчики или разведчики. Но были и люди, которые искренне радовались тому, что мы зашли. Короче, люди были разные и все было по-разному. Иногда к нам подходили люди и говорили, что у кого-то родственники служат в украинской армии. С теми, на кого указывали, мы проводили беседу, говорили им, что если они будут кому-то сливать информацию, то для них все будет очень печально. К тому же это абсолютно не в их интересах - обстрелы поселка Мирного прежде всего прилеты в их дома. Когда я там был, в поселке еще были целы дома, росли сады, рядом имелось несколько ферм - молочная и птицеводческая. Люди присматривались к нам, адаптировались к новой власти, на что-то надеялись. На сегодняшний день, насколько я владею информацией, от этого поселка уже остались одни руины.

- Полученную информацию вы никуда не передавали, на месте проводя профилактическую работу со “ждунами”?

- Мы сообщали в штаб батальона, докладывали непосредственно командиру батальона. Но все это были люди, не имевшие опыта в контрразведке. Например, один парень раньше был участковым, а стал заместителем командира батальона, другой был бригадиром на шахте, но выбился в комбаты. Эти люди, занимавшие высокие должности, не имели никакого военного образования.

- Неужели офицерский корпус российской армии в бригаде был представлен настолько слабо?

- Я работал в батальонной связи, поэтому мы работали в рамках нашего батальона. У нас в батальоне командный состав был в основном из уроженцев ЛНР и ДНР, а офицеры российской армии занимали в бригаде более высокий командный уровень. Например, для обеспечения всем необходимым к нам приезжали офицеры бригадного уровня, которые курировали нашу работу, ставили нам задачи, консультировали по поводу использования различного оборудования и техники. И это уже были кадровые офицеры российской армии. Но чаще всего собственные организационные вопросы приходилось решать нам самим. Например, брали на базе солярку, договорившись с местным населением, у кого есть трактор, чтобы перебрасывать провода через столбы. Этой же соляркой и расплачивались с теми, кто нам помогал.

- Среди личного состава были те, кто так или иначе поглядывал в сторону противника?

- Подавляющее большинство людей в нашем подразделении было, как я уже говорил, из ДНР и ЛНР. Вокруг были одни работяги. Был один француз, который занимал офицерскую должность и впоследствии сбежал куда-то. Нас, россиян, было всего несколько человек.

- Много было молодежи среди личного состава?

- Контингент был самый разный - от молодых парней до стариков, возрастом, порой, под семьдесят лет. Молодые пацаны, в основном, приходили, чтобы заработать денег, а среди стариков больше преобладали люди идейные. К сожалению, среди той молодежи, которая у нас была, было очень много наркоманов и алкашей. Пока ребята трезвые - ничего о них плохого сказать нельзя, они очень работящие. Но стоило им что-нибудь употребить, как они сразу же менялись, превращаясь во что-то непотребное.

- Какие меры воздействия применялись к тем, кто был замечен в употреблении алкоголя или наркотиков?

- Да никак с ними не поступали. Пальцем грозили, и все. Даже не били никого. Могли, правда, отправить на передовую, на самую сложную изо всех позиций. Когда мы впоследствии на позициях прокладывали или ремонтировали связь, этих ребят уже, как правило, там не видели.

- Насколько при прокладке линии связи была велика вероятность напороться на мину?

- Очень велика, поэтому мы постоянно смотрели себе под ноги. Иногда на пути встречалось торчащее из земли копье чехла реактивного снаряда от “Града”, и становилось понятно, что оно раскрылось и рассыпало кассеты, которые находятся где-то поблизости, в радиусе нескольких метров. К счастью, бог миловал, и у нас никто на подобные минные поля не натыкался, подрывов не было.

- Саперов вам не придавали?

- Случались периоды, когда мы работали и с саперами. У нас поначалу были секторы, куда наши ребята уезжали строить позиции. Вот там они работали совместно с инженерными службами, среди которых, безусловно, были и саперы. Мы тогда ездили на “двенашке”, и саперы шли впереди нас. Иногда, на некоторых участках, приходилось идти за саперами “шаг в шаг”. Где-то они сами минировали местность, а где-то им приходилось снимать мины, установленные противником.

- Свободное время у вас хоть иногда было?

- Конечно было - когда все тихо, вводных не поступает, связь налажена. В таких случаях мы кого-нибудь посылали в Токмак набрать там еды. Поначалу, как я уже говорил, нам доставляли готовую еду. Но затем мы решили готовить себе сами из тех продуктов, что нам привозили тыловики - круп, масла, тушенки. Часть этого продовольствия мы выменивали у местных на яйца и свежие овощи, а в Токмаке покупали мясо.

- Чем занимались в свободное время, как себя развлекали?

- Я тащусь от аудиокниг, это просто моя “болезнь”. Я делал все, чтобы была связь: взял украинскую симку, подключил интернет и качал оттуда аудиокниги. Ну, а в остальное время мы то в машине ковырялись, то сидели ремонтировали “тапики”, то устраивали стирку. Мне повезло, те ребята-связисты, с которыми я служил, не были алкашами и не бухали сильно. Да, бывало конечно, мы позволяли себе вечером, под шашлык, выпить немного пивасика, если ребята привезут его из города. Но все это было в пределах разумного, потому что мы прекрасно понимали, что в любой момент могут начаться прилеты, и было бы глупо встретить все это в алкогольном состоянии.

- С вещевым снабжением тоже никаких проблем не было?

- У всех все было свое. Старались, по возможности, все приобретать сами. На мой взгляд - эта война на полном самообеспечении. Я как получил в Ставрополе форму - летний и зимний “пиксельные” комплекты с фуражкой, на которой висела “генеральская” кокарда - так в этом и отправился на СВО. Никакого снаряжения мне не выдали - ни разгрузок, ни маскхалатов. Из обуви я получил лишь обычные солдатские ботинки, именуемые “деревяшками”. Чуть позже нам привезли спальные мешки и еще что-то. И все, больше ничего. Поэтому остальное, что требовалось, нужно было приобретать исключительно самому, за свои деньги. Да и сейчас я вижу, как ребята, которые собираются уйти по контракту, бегают по магазинам и покупают, покупают, покупают.

- Где Вы закупались снаряжением - в Ставрополе или уже на Донбассе?

- Мне как в ЧВК “Вагнер” выдали в свое время пару баулов всяких шмоток, с тех пор я ничего не приобретал. Вообще, за годы службы в разных структурах у меня в гараже скопилось множество элементов ведомственной униформы, которые я постепенно раздавал своим друзьям. Одних разгрузок у меня там было штук восемь - тактических, штурмовых, и всяческих других. Так что по вопросу обеспечения снаряжением мне жаловаться грешно.

- Вы все время были вооружены тем самым автоматом, который себе взяли на полигоне? Он и был закреплен за Вами, записан в военном билете?

- Ничего мне не записали. Никакой записи о вооружении в моем военном билете не имеется. Этот автомат все время был со мной, сдал я его лишь по прибытии в госпиталь. Раньше этого сделать было невозможно, поскольку я все еще находился в зоне ведения боевых действий. Там существовало негласное правило: “Делай что хочешь, но автомат всегда должен быть рядом с тобой”.

- Во время выхода на работы, что еще всегда имели при себе, кроме автомата?

- У меня при себе всегда имелась пара ручных гранат, а в багажнике автомобиля лежал РПГ-7Д и штук шесть “морковок” к нему. Если предстояло вести связь через небольшие населенные пункты, то, учитывая особенности предстоящего места работы, вместо своего автомата брал АК-74.

- Каким гранатам отдавалось предпочтение?

- “Эфкам”. Других у меня и не было, только “эфки”. Это довольно эффективные гранаты, мы из них растяжки ставили. Например, пока работаешь, в каком-то секторе заметишь подозрительные следы. А чьи еще следы могут быть в лесополосах? Мало ли, разведывательно-диверсионной группы какой-нибудь. И чтобы оградить себя от “нежданчика”, на всякий случай то растяжку поставишь, то на деревьях развесишь рыболовные крючки, привязанные к кольцу гранаты. Тут хочешь или не хочешь, а надо. Мы свои маршруты знали, поэтому там, где передвигались или проезжали наши ребята, подобных “сюрпризов” мы не оставляли. А вот там, где пролегал наш кабель, “сюрпризы” должны были быть. Кабель через каждые сто или триста метров обязательно заканчивался и приходилось делать скрутку. Сделал, изолентой замотал. А если внезапно обнаруживался какой-то технический порыв - кто его знает, кто там повреждения эти нанес - после восстановления порыва в том месте обязательно оставишь “сюрпризик” на всякий случай.

- Насколько активной на тот момент была работа разведывательно-диверсионных групп противника?

- На тот момент она была очень редкой, поэтому мы с ними вообще не сталкивались.

- Бронежилет у Вас имелся?

- Да, я его взял себе еще на базе, во время комплектации, из той же кучи, из которой приобрел себе автомат. Каску я там брать не стал, побрезговал.

- Что за каски были у вас?

- Еще советские, так называемые “горшки”. Новых, пластиковых, шлемов у нас там не было.

- Бронежилет, который взяли, тоже был из советского прошлого?

- Да, дутый такой, не знаю, какого он класса защиты. Мы его на базе потом попытались прострелить - и 7,62, и 5,45. Даже пытались определить, куда уходит пуля калибра 5,45 после попадания в пластину этого бронежилета. Должен сказать, что бронежилеты этого типа проявили себя хорошо, они не пробивались, хотя имели незначительный сектор защиты - лишь живот да грудь, и все. Конечно, в этом тяжелом бронежилете по лесополосам далеко не убежишь, поэтому, когда нужно было работать по-быстрому, мы хватали его из машины и либо надевали на себя, либо бежали с бронежилетом в руках, чтобы потом укрыться им, упав в каком-нибудь овраге.

- Работали всегда только в бронежилете?

- Там часто приходилось скакать по пересеченной местности, а бронежилет для этого очень неудобный. Но ты, безусловно, понимаешь, что он тебя при прилетах хоть немного закроет. Однажды было дело, когда меня подняли на тракторном ковше, чтобы протянуть кабель через дорогу от одного столба к другому. Только я приступил к работе, как начали прилетать “Грады” и ложиться пакетом метрах в ста пятидесяти - двухстах от нас. Ребята бросились врассыпную, кто под трактор, кто еще куда. Обочины там не было, спрятаться было некуда. От близких разрывов трактор кидало в стороны так, что мама не горюй! Я думал, что меня выбросит из этого ковша, поэтому упал на его дно. Но, к счастью, все обошлось, хотя в очередной раз “познакомился с бабушкой Сирануш”. Незабываемые впечатления! После того, как прилет закончился, мы осмотрелись и, поняв, что кто-то скорректировал этот залп “Града”, быстренько оттуда бросились тикать, пока не прилетел второй пакет. Все-таки сорок выстрелов - это не шутка! Видимо, те кто стрелял, взяли неправильную поправку, но, тем не менее, поле неподалеку от нас они перепахали здорово.

- Осколками никого в тот раз не посекло?

- Нет. Хотя я слышал, как что-то билось о стены ковша. Но что это было - осколки или комки грязи - на тот момент меня мало интересовало. Ну, а вообще, как только мы начинали где-то работать рядом с лесополосами, часто слышали прилеты мин противника. Как правило, они работали “стодвадцатками”: только услышат шум работающего двигателя техники и сразу в ту сторону кидают одну - две мины. А мы находились немного в стороне, поэтому не только слышали выход, но и ощущали прилет. Особенно если несколько мин ложилось рядом.

- Чем пользовались для связи с домом?

- Украинскими сим-картами. Правда, общались крайне осторожно. Конечно, были случаи, когда по глупости своей даже фотографии отсылали. Наверное, поэтому мы прилет и поймали, когда нам в дом прилетело. Ребята фотографировались на фоне дома, а противник, видимо, по этой фотографии вычислил геолокацию, потому что “градина” вошла четко в дом.

- Чтобы позвонить домой уходили куда-нибудь?

- Нет, все звонили прямо из дома, хотя я несколько раз ребятам говорил, что не стоит этого делать. Но было видно, что все они не подготовлены, не заточены для этих военных дел. Когда мы только начали заезжать в дома, я предложил: “Ребята, возьмите, натяните плащ-палатки на окна, или еще лучше заставьте проемы мешками или ящиками с песком. Потому что если рядом просто ляжет мина, то осколками стекла всех посечет”. Но в ответ лишь услышал: “Да это все ерунда”. И когда случился прилет в наш дом, от осколков стекла пострадал наш командир, находившийся в соседнем доме. Его увезли, всего порезанного. Зато потом, после того, как все это случилось, сразу первым делом все бросались натягивать на окна защиту и размещаться в доме подальше от оконных проемов.

- С теми ребятами, вместе с которыми служили во взводе связи, сейчас связь поддерживаете?

- Нет, я ни с кем не поддерживаю связь. Не имею привычки при выполнении боевых задач обзаводиться друзьями. Во-первых, это тяжело - привыкнешь к человеку, а его потом не станет, и будешь ходить, весь потерянный. А во-вторых, зачем людям о себе какую-то информацию раскрывать. Вообще, чтобы ко мне человек в душу вошел - это он должен очень сильно постараться, это тяжело и сложно. Поэтому я к себе близко людей не подпускаю. Конечно, боевое братство - вещь замечательная, но оно формируется на основе знаний, опыта, а также психоморальных и физических составляющих. А не так, что три месяца вместе поработали - и уже братья. Нет, я всего этого не люблю.

Тридцатого июля 2022 года я, с еще одним товарищем из минометчиков, у которого тоже заканчивался срок контракта, отправился в штаб на нашем БТР-60, чтобы написать рапорт на увольнение.

- О каком штабе идет речь? О том, который находился неподалеку от вашего места размещения?

- Тот главный штаб бригады куда мы отправились, находился в стороне Васильевки, в поселке Широкий. Весь участок, который занимала бригада, был разбит на секторы работы батальонов. Поэтому у нас в Мирном был другой штаб, непосредственно нашего участка.

Но когда мы приехали в штаб, там сказали: “Ничего писать не нужно. Время придет - все будет ясно”, и мы отправились обратно, к себе в Мирный. Пока ехали, я заметил, что в небе появились какие-то самолеты. Что это за самолеты - я не знал, но впереди внезапно появились клубы огня, видимо авиация обрабатывала какую-то зону. После взрывов, с той стороны стали разбегаться люди на машинах, выезжая откуда-то из лесополосы. Они подрезали наш БТР и водитель, не справившись с управлением и не желая допустить гибели людей, стал уворачиваться от столкновения с несущимися навстречу машинами, и влетел в стоявший у дороги подбитый танк.

В “Чайке” не было боковых люков, выйти можно было только через верх. Передний обзор осуществлялся через два окна - на месте водителя и на месте командира машины. В тот момент я сидел на месте связиста, а парень-минометчик уселся на место командира машины и закрылся люком. Поначалу я услышал какой-то грохот, а затем увидел, как водитель носом уткнулся в руль. А в окне в это время на нас надвигался танк, мы летели прямо в него. Стало понятно, что я не успею перебраться с места радиста до водительского места. Минометчик сидит наверху, и меня не видит и не слышит. Когда наш БТР приблизился настолько, что избежать столкновения шансов не было, я выпрыгнул вверх. Слава богу, был в это время без бронежилета. Когда мы въехали в этот танк, я вылетел из люка и полетел дальше, по ходу движения и слегка в сторону, приземлившись со всего маха на асфальт. Гражданская машина, от столкновения с которой мы уходили, уехала куда-то дальше и мы остались на дороге одни. Вокруг огонь, что-то горит, а я лежу на асфальте. Попробовал, пошевелил пальцами, руками, ногами - вроде шевелятся. Правда, одна нога в колене более-менее сгибается, а второй этого сделать не могу. Подумал, что это, возможно, от шока. Поводил этой ногой вправо - влево, подумал: “Если ногу чувствую, значит нервы не повреждены, и то хорошо”.

Тут мимо проезжал какой-то КАМАЗ. Ребята остановились, спрашивают: “Что случилось?” Объяснил им ситуацию, как это все получилось. Они быстренько подхватили нас, положили на носилки, погрузили в кузов, и мы опять поехали в штаб, в поселок Широкий, где нам оказали первую медицинскую помощь. Парень, который сидел на командирском месте, не видел, что танк приближается и при ударе со всей силы влетел головой в люк. У него нос вошел прямо в череп. Водителя я не видел, поэтому даже не знаю, что с ним. Но жив он остался точно, потому что они вместе с минометчиком потом были в госпитале, куда их отправили отдельно от меня.

Из Широкого нас привезли в Токмак, оттуда перебросили в Джанкой. А уже из Джанкоя меня отправили в Севастополь, в госпиталь, а ребят отвезли в Феодосию, и после этого я их больше не встречал.

- На чем Вас доставляли во все эти промежуточные пункты?

- Из штаба нас увезли на эвакуационной машине, а по остальным пунктам развозили на специализированных “Газелях”.

Через три дня из Севастополя меня отправили в госпиталь города Моздок, где я пролежал пятнадцать дней. Врачи поначалу, осмотрев меня, ничего толком не говорили, лишь сказали, что печального ничего нет и все будет хорошо. Однако на деле оказалось, что травма довольно тяжелая - часть костей в трещинах, часть раздроблено. Мне зафиксировали ногу, и я все время скакал на костылях, обутый в гипс - то на ЭКГ, то на УЗИ, то делать какие-то снимки. По истечении пятнадцати суток врачи сказали: “Езжайте в часть. Поскольку травма у Вас тяжелая, пусть там принимают по Вам решение, как быть дальше”.

Возвратившись в часть, я сдал все свои эвакуационные документы и заключение медкомиссии моздокского госпиталя. Мне сказали: “Ну, что ж. Срок Вашего контракта закончился пятнадцатого августа, а сегодня уже семнадцатое. Надо по Вам принимать какое-то решение, но делать это будет командир”. Я был не против: “Оформляйте, как положено, чтобы потом не было никаких недоразумений по документам и всем дальнейшим мероприятиям”. Но тут выяснилось, что для того, чтобы меня положить в местный госпиталь на лечение, мне необходимо заключить контракт на более долгосрочный период. Я возразил: “Вы и сейчас ничего не можете сделать - я хожу на костылях, прохожу различные комиссии. Один врач говорит, что мне необходимо операцию делать, а другие, что ничего не нужно. Мне такой вариант не подходит. Либо, давайте, я отгуляю все положенные реабилитационные отпуска, и от того, как все будет складываться, будут зависеть все наши с вами дальнейшие взаимоотношения”. Командование бригады со мной согласилось, и я отправился в отпуска - основной и ветеранский.

- При этом срок Вашего контракта окончился?

- Да, он автоматически прервался по окончании срока. Я приехал к себе в Минводы и отправился в гражданскую больницу. Местный врач неизвестной мне национальности, видимо, из трудовых мигрантов, посмотрел мою ногу и сказал, что все хорошо будет. Я к тому времени уже ходил, стараясь наступать на больную ногу, но при этом чувствовал, что она у меня ходуном ходит взад-вперед и совершенно не держится в колене. И, конечно, болит. Я ее зафиксировал суппортами и ходил с палочкой. А врачи меня успокаивали: “Все будет хорошо, не переживай”.

Ходил я так примерно полгода, а затем мой товарищ, который работал начальником службы безопасности одной из пятигорских больниц, сказал: “Неправильно все это. Давай поговорим с другими врачами”. Пришли на прием к одному врачу, тот сразу спросил: “Вам МРТ делали?” - “Нет” - “А как же Вам диагноз поставили? Давайте, идите на МРТ, а потом посмотрим результаты”. После МРТ начальник пятигорской травматологии посмотрел результаты: “Не знаю, какие врачи Вас лечат, но здесь однозначно необходима операция. У Вас вырваны крестцы, они просто внутри болтаются, как тряпки. Осколки, конечно, никуда не делись, но их лучше не ковырять, не трогать. А вот крестцы надо обязательно оперировать, без них неизвестно в какую сторону нога будет выворачиваться”. Через знакомых нашли хорошего врача в Ставрополе, который занимается такими операциями - Коновалова Евгения Александровича, дай бог ему сто лет жизни и здоровья, который предложил: “Давайте, я попробую сделать Вам квоту, и мы Вас прооперируем“.

С квотой все получилось удачно, операция состоялась, и сейчас я потихоньку восстанавливаюсь. В конце 2023 года попытался устроиться в 17-й отряд, в Росгвардию, тем более, что их мой боевой опыт вполне устраивал: “Проходите медкомиссию”. Но когда я стал проходить медкомиссию, то столкнулся с откровенными поборами. Пришлось сказать докторам: “Извините, денег нет, все вложены в восстановление”, в результате в Росгвардию я так и не устроился.

- В Росгвардию планировали пойти, чтобы снова оказаться на СВО?

- Да. Тем более, что в 2024 году из Владикавказской бригады мне пришла медаль “За храбрость” 2-й степени за службу на СВО. Сейчас за эту награду дают миллион рублей, и деньги, как бы, уже есть, можно пройти медкомиссию. Но мне в сентябре уже исполнилось пятьдесят лет, а с таким возрастом в Росгвардию уже не берут.

- Разве к медали полагается денежное вознаграждение?

- Это не федеральная выплата. У нас за награду полагалась единовременная выплата от Губернатора. В нашем Ставропольском крае в это плане Губернатор - молодец.

- Денежная выплата за полученное ранение Вам полагалась?

- Пока я лежал в госпитале, мне на руки выдали все документы по заключению военно-врачебной комиссии. Я на них взглянул и за голову схватился. Во-первых, составлены они были неграмотно, во-вторых, были с исправлениями, в-третьих, словно умышленно, была указана не моя воинская часть, не мое подразделение. А ведь я должен был привезти один экземпляр справки в часть, а другой в городской военкомат. Пришлось ехать в Моздок и требовать от главврача госпиталя переоформления документов. Тем более, что эти справки заверяются печатью в штабе округа. В госпитале сначала попытались отказаться: “Это надо запросы посылать”, но я начал блефовать, сообщив им, что у меня в Генштабе работают друзья: “Именно они мне порекомендовали обратиться к вам за помощью и переделать справку. Если не хотите, эти запросы будут сделаны официально, через Ростов. Но зачем нам лишние движения? Давайте, по-хорошему все это переоформим и все у нас будет замечательно”. В результате, я все-таки получил нужную мне справку. Вышел на улицу, и у входа встретил старую бабульку, которая мне сказала: “Ты, сынок, проверяй все!” Меня ее слова заставили задуматься, я проверил документы, и опять нашел ошибки. Ёлки-палки! Поблагодарил бабушку: “Спасибо Вам большое!”, а та мне в ответ: “Да ты такой не первый!” Это хорошо, что Минводы от Моздока недалеко, и мне не составило труда снова туда съездить. А каково ребятам, например, из Новосибирска или других городов России, которые проходили лечение в этом госпитале? Каких трудов им будет стоить переделать эти справки? После окончательного оформления всех необходимых справок, я привез их в часть с остальными документами, и, соответственно, получил все полагающиеся выплаты. По этому поводу ничего не могу сказать плохого - выплатили все, что было положено.

- С каким позывным Вы были на СВО?

- У меня был позывной Нортон.

- Чем обусловлен выбор такого позывного?

- Когда я еще работал в информационном центре, наш отдел имел позывной Нортон, и я к нему уже как-то привык. С этим же позывным я работал и в ЦСН, и в ЧВК “Вагнер”, решил с ним отметиться и на СВО. Хотя, отправляясь на выполнение задачи, я каждый раз брал разный позывной, чтобы при сканировании противником диапазона не дать ему возможность анализировать полученную информацию. Так что у меня имелся один основной позывной - Нортон, и различное количество временных. Например, когда работали на маленьких задачах в маленьких диапазонах УКВ от 140 до 170 мегагерц, мы свои позывные меняли в обязательном порядке.

- Позывной где-нибудь фиксировался или это была собственная инициатива?

- Да, это была моя инициатива. По идее, если подразделение серьезное, то его командир сам раздает основные позывные, согласно таблице связи. Ну, а рядовые бойцы свои позывные придумывают сами - никакого закона, запрещающего это, у нас в стране нет, да и Устав тоже ничего об этом не говорит.

- Какова была Ваша мотивация при отправке на СВО?

- Мне оставался год до пенсии. Когда я приехал во Владикавказ, у меня было одиннадцать с половиной календарных лет выслуги, при этом я не беру в расчет все льготные периоды. Плюс пятнадцать лет трудового стажа. Я считал, что можно еще годик поработать, и уйти на пенсию “по совокупности”. Я рассчитывал год прослужить, чтобы набрать стаж, к тому же на СВО шел год за три, а там можно будет уволиться. Однако, когда я увольнялся из Владикавказа, мне насчитали всего семь лет выслуги. Мне было непонятно: “То есть я отслужил у вас в минус, получается?” А мне заявили: “Вы же работали в информационном центре МВД, а мы не считаем это в выслугу”. Выходит, мне нет никакого смысла сотрудничать с Министерством обороны, нецелесообразно это. Ребята сейчас зовут к себе, на СВО, но мне что, опять начинать служить, имея всего семь лет выслуги? Хотя товарищ мой, с которым вместе лежали в госпитале, до СВО работал в дежурной части УВД города Астрахань и дослужился до звания “майор”, уйдя на пенсию. Потом он подписал контракт с Минобороны, попав в морскую пехоту, и Каспийская флотилия ему пересчитала пенсию, учитывая его пребывание в этом ведомстве. С моим же званием “сержант” мне подобный пересчет Владикавказ делать не стал. Я обратился в военкомат по этому вопросу, но там лишь руками развели: “Что мы можем сделать”. Поэтому я сейчас в Росгвардию устроиться не могу по возрасту, а в Министерство обороны по причине того, что теряю годы, отданные Родине.