Позывной Сибирь

- Как Вы пришли в ЧВК “Вагнер”?

- Когда в 2014 году на Донбассе стали гибнуть дети и взрослые, у меня в голове поселилась мысль о необходимости моего присутствия среди тех, кто воюет против украинского фашизма. И с каждым годом эта мысль все крепла и ширилась. Переломный момент наступил в 2021 году, когда я решил пройти необходимую тактическую военную подготовку по современным стандартам. Пройти просто так, для себя, чтобы потом можно было воевать, если придется, достаточно подготовленным. В Ростове меня свели с нужным человеком, имевшим позывной Шмель, у которого был богатый военный опыт, и я был включен в его группу, которую обучали владению оружием и ведению боя. Занятия проводились в различных районах Ростова, иногда они были индивидуальными, иногда групповыми. Я тратил собственные деньги для того, чтобы быть в форме, в той, в которой хотел себя видеть. Причем Шмель подготовил меня не только в тактическом плане, но и в моральном. Он вселил в меня уверенность, что бояться боестолкновения не стоит, иначе это будет служить препятствием для тактического успеха. Если ты уверенно идешь вперед и всесторонне подготовлен - успех тебе обязательно будет сопутствовать.

Когда в феврале 2022 года началась специальная военная операция, для меня стало очевидным мое участие в этих событиях. Я начал узнавать, куда мне можно пойти, чтобы оказаться на передовой. Посоветовался со своим инструктором, и он по-дружески порекомендовал: “Попробуй, сходи в “Вагнер”. Нормальная Контора, там своих не бросают”.

- У него уже был опыт работы в ЧВК?

- Да, он был уроженцем города Донецк, работал там в системе МВД. Когда на Украине победил Майдан, он не принял этих перемен и перешел на сторону России. Шмель воевал с 2014 года, и к моменту нашей беседы успел поработать и в “Вагнере”, и в других ЧВК.

Про “Вагнер” я тоже слышал, но у меня о нем было еще довольно отдаленное понимание. Хотя про устои Конторы, про ее дух, я имел некоторое представление благодаря Шмелю, о Вооруженных силах все же мне было больше известно, чем о частных военных компаниях. Я знал, что в “Вагнере” работали люди, хорошо и основательно подготовленные, имеющие достаточно высокий уровень профессионализма.

- Вы проходили срочную службу?

- Да, я служил в авиации с 1988 по 1990 год. Полгода провел в “учебке” в подмосковном Ногинске, а затем полтора года прослужил на аэродроме города Тарту Эстонской ССР, где находился штаб дивизии дальней авиации. На тот момент дивизией командовал небезызвестный Джохар Дудаев, которого я видел практически каждый день. В мае 1990 года в Прибалтике усилилось действие различных Народных фронтов и в нас, советских солдат, которых эстонцы считали оккупантами, стали лететь камни и бутылки. Поэтому увольняться мне пришлось в гражданской одежде.

В конце апреля 2023 года я, морально подготовив родственников, отправился в ЧВК “Вагнер”. Годом ранее я лежал в кардиологии, поэтому переживал, не будет ли мое сердечное заболевание препятствием к службе. Сам же я считал, что уже подлечился и привел себя в порядок.

У ЧВК “Вагнер” в областных центрах имелись свои отборочные пункты, на которых, прежде чем отправиться в Молькино, необходимо было сдать некий минимальный норматив по физподготовке. Адреса этих пунктов публиковались в интернете и я, созвонившись, в марте 2023 года отправился в ближайший из них. В Волгограде подобный отбор проводился в физкультурном комплексе где-то на выезде из города. По прибытии мне присвоили номер и поинтересовались, от кого я получил рекомендацию в “Вагнер”. Названное имя Шмеля устроило вопрошающих, и я приступил к сдаче нормативов. На тот момент в “Вагнер” уже брали всех желающих, поэтому сдача нормативов отличалась некоторой формальностью -  превалировало, в основном, желание человека служить в ЧВК и его стремление к этому. Например, еще в 2020 году “Вагнер” мог себе позволить отбирать кандидатов, но на тот момент Компании требовались люди, большинство из которых, честно говоря, не все могли уложиться в существующие нормативы. Я не занимался спортом, но по мне было видно, что я горю желанием попасть в ряды ЧВК, поэтому я продемонстрировал лишь необходимый минимум своих физических возможностей.

- В Волгограде Вы прошли только физподготовку?

- И собеседование, на котором пришлось ответить на различные вопросы. Например, о службе в армии, о патриотизме, об отношении к России. Задавались вопросы о месте работы и цели, с которой я иду в ЧВК “Вагнер”. Цели у всех были разными: у кого-то деньги, у кого-то еще какие-то. Я честно ответил, что, являясь человеком советской закалки, иду туда исключительно из своих внутренних убеждений, потому что внутри меня плотно засели рассказы моего деда, прошедшего Великую Отечественную войну. У меня до сих пор перед глазами слезы деда, наблюдавшего по телевизору, как Ельцин вместе с Горбачевым совместно разрушают Советский Союз. Сам я, с тех времен, не теряю надежды на возрождение нашего великого государства. И все, что я сейчас делаю, вкладываясь в воспитание подрастающего поколения - это ради своего деда, память о нем является моим внутренним двигателем.

- Кем проводилось собеседование?

- Простой человек, видимо, работавший тренером в том спортивном учреждении, в котором я сдавал нормативы. Это не был сотрудник “Вагнера”, хотя в регионах, насколько мне стало впоследствии известно, Компания вела набор именно в спортивных центрах. 

В региональных пунктах набора с будущими сотрудниками ЧВК “Вагнер” проводились лишь спортивное тестирование и собеседование. Затем каждому кандидату присваивался свой внутренний “вагнеровский” номер и требовалось прибыть в Молькино.

- Как добирались до Молькино?

- Меня родственники на машине привезли. Мои родители живут в Ростове, поэтому по пути мы заехали к ним, я с ними попрощался и отправился в “Вагнер”. А тем ребятам, которые самостоятельно добирались откуда-то издалека, например, из Сибири, Контора компенсировала затраты на проезд.

- На прибытие в Молькино давался определенный срок, или, получив собственный номер, можно было приехать туда в любое время?

- Человек, проводивший собеседование, предварительно мне позвонил, согласовав прибытие. Видимо, ему тоже нужно было отчитываться по всем кандидатам, поступающим на службу. На тот момент была активная фаза работы ЧВК под Бахмутом (Артемовском), поэтому затягивать вопрос прибытия в Молькино не рекомендовалось. Я сказал, что готов отправиться незамедлительно, но предварительно мне необходимо завершить все домашние дела и проблемы. Я отдавал себе отчет, что меня могут и убить, поэтому хотел, чтобы семья не столкнулась ни с какими трудностями. На решение всех вопросов мне понадобилась неделя, и двадцать четвертого апреля я зашел на территорию ЧВК “Вагнер” в Молькино. В это время на своей основной работе я находился в отпуске, поскольку у меня не было уверенности, что меня возьмут в ЧВК из-за возраста или еще по каким-то причинам. Но в тот момент в “Вагнер” брали всех - вместе со мной там был один дяденька, которому уже исполнилось семьдесят три года. По нему, конечно, не скажешь, что это “супер-штурмовик”, но люди приходили в “Вагнер”, и там всегда всем находилось дело.

- Сколько лет было Вам на тот момент?

- Это было в 2023 году, и на тот момент мне исполнилось пятьдесят четыре года. Поэтому я переживал из-за своего возраста. Когда я впоследствии, после “Вагнера”, отправился служить в добровольческую бригаду, там для нас, кандидатов возрастом “пятьдесят плюс”, даже устраивалось отдельное собеседование.

- Как решился вопрос с работой?

- Перед тем, как отправиться в Молькино, мной было написано заявление о приостановке трудового договора. Правда, дату я при этом не указал, ее впоследствии вписала жена и передала заявление по месту нашей с ней общей работы. Когда я заключил контракт с ЧВК “Вагнер”, который нам на руки не выдавался, а хранился в Молькино, я позвонил домой и сказал, что мое заявление можно передать работодателю. На тот момент, хоть мы еще и находились в расположении ЧВК, связь с внешним миром у нас была ограничена - звонки оттуда разрешались, но лишь в присутствии командира. Все это делалось из-за того, что люди в ЧВК приходили довольно разные. Поэтому все, кто пришел в “Вагнер”, проходили жесточайшую проверку, даже через полиграф.

- Расскажите, пожалуйста, поподробнее, как происходило Ваше устройство в ЧВК “Вагнер”. Кто Вас встречал на КПП?

- По прибытии в Молькино, до офиса ЧВК необходимо было пройти немного пешком, примерно с километр, от того места, куда разрешалось подъезжать. Семья меня проводила, и я отправился на КПП, обнесенный сеткой, через который осуществлялся строгий контроль входящих и выходящих. Там я назвал свою фамилию, отдал для проверки паспорт и военный билет. Мне сказали: “Посиди пока здесь, покури”. Рядом с КПП уже сидело несколько людей, таких же, как и я, кандидатов на службу в ЧВК. Спустя некоторое время выкрикнули мою фамилию, я подошел, и после доскональной проверки моих вещей и снаряжения получил обратно свои документы, проследовав на охраняемую территорию.

- Вы прибыли в Молькино уже со своим снаряжением?

- Всю экипировку и снаряжение, именуемые в Конторе “шмурдяком”, я за свои деньги приобрел заранее, то есть отправился в ЧВК уже имея даже все необходимые приспособления к автомату - коллиматорный прицел, цевье, тактический фонарик. Когда еще находился в Молькино, попросил жену и она дополнительно приобрела для меня керамический бронежилет-”плитник”, шлем и тактический пояс.

- Проверкой вещей и документов занимались военнослужащие ВС РФ?

- Нет, это были сотрудники из штата Компании, которые на КПП несли службу по дежурству.

На КПП мне указали направление и сказали, к какому зданию подойти. В этом здании находилось помещение, в котором принимали всех прибывших. Кроме меня там находились и другие люди, вместе с которыми мне пришлось заполнять различные бумаги - контракт, подписка о неразглашении и еще много-много всего, большую часть из которого я сейчас уже, даже при желании, не вспомню. Все эти бумаги нас крепко связывали с Компанией. Я не испытывал по этому поводу никакого страха, просто понимал необходимость - вся информация, касающаяся ЧВК “Вагнер”, и не подлежащая огласке должна остаться внутри Компании. Существует даже “Кодекс “вагнеровца”” из двенадцати или тринадцати пунктов. Этот Кодекс висел на стене, и с ним ознакомиться мог каждый желающий. Не помню, ставили ли мы свою подпись под тем, что ознакомлены с требованиями этого Кодекса, но какие-то обязательства, касающиеся жесткой дисциплины, мы подписывали.

- Существовал ли в “Вагнере” аналог армейской присяги?

- Нет, ничего подобного этому у нас не было. Там не существовало того “уставного строя”, как в тех же Вооруженных силах. Никакой торжественной клятвы на верность у нас не существовало потому, что даже если тебя приняли в “Вагнер”, это не означало того, что ты завоевал уважение. Тебе еще необходимо было пройти подготовку, а при ее прохождении, еще до того, как попасть “за ленточку”, отсеивалось значительное количество кандидатов. Существовала негласная договоренность с Компанией: “”Ленточку” пересек - обратного пути уже не будет”. Он, конечно, будет, но только либо по окончанию контракта, либо в ситуации, когда ты “двести” или “триста”. “Пятисотых” в “Вагнере”, за “ленточкой”, быть не должно - они все должны отсеяться еще на стадии подготовки. Всех предупреждали: “Пацаны, к вам никаких претензий не будет. Но ради бога, определяйтесь, пока вы еще “на этом берегу”, пока мы еще здесь. Уйдете с миром, и нигде фигурировать не будете. Если же вы захотите “запятисотиться” там, то это будет гораздо хуже и для вас, и для нас, для Компании”. Да, после этого находились те, кто уходил. Причем, это были довольно спортивные пацаны, что слегка меня удивило. Видимо, их испугало чувство возможной смерти. Мы на эти темы ни с кем открыто не общались, но в разговорах с пацанами чувствовалось, что у каждого было осознание того, что убить его могут в любой момент. Особенно у тех, кто молод. Так что за “ленточку” все шли, будучи уже морально подготовленными.

Подготовка у нас была серьезной - мы готовились и физически, и в тактическом плане нам давали много действительно полезных знаний, связанных с разведкой, с топографией. Обучали по полной программе. В процессе трехнедельной базовой подготовки, кроме получения знаний, в нас культивировался этот “вагнеровский дух”, который мы ежедневно впитывали в себя. Я хоть и не могу передать его словами, но ощущаю всей душой. Этот дух давал всем ощущение братства и принадлежности к Компании, которая делает историю нашей Родины. Даже потом, после “Вагнера”, это ощущение никуда не делось. Когда я впоследствии служил в бригаде “Дон”, к нам приходили ребята, которые тоже когда-то были в “Вагнере”. Что говорить, “вагнер” “вагнера” определит сразу, ты все равно невольно выдашь себя при общении какой-нибудь фразой. Существует определенный набор фраз, которые использовались “вагнеровцами”. Например, сигнал “чи-чи”, о котором я узнал на занятиях по разведке. Его обычно давали при движении по “зеленке”, чтобы позвать или привлечь внимание своих товарищей.

- Медицинскую комиссию Вам пришлось там проходить, или Вы прибыли в Молькино уже с готовыми результатами?

- Что-то я привез с собой, например, флюорографию и результаты различных анализов. Медицинскую комиссию мы там тоже проходили. Кроме нее было собеседование с “безопасниками”, нас прогнали через полиграф, проверяя в том числе и на наличие родственников и друзей за границей, в частности на Украине и в странах, входящих в НАТО.

- Какие вопросы задавались на собеседовании в Молькино?

- Тут уже с кандидатами беседовали “безопасники”, отсеивая лиц, имеющих проблемы с наркотиками или алкоголем. Кстати, все мы там предварительно сдавали на анализ кровь и мочу, чтобы выявить факты употребления наркотических веществ, а собеседование уже ставило окончательную точку в этом вопросе.

- Подобные анализы, однако, не позволяют выявить лиц, злоупотребляющих алкоголем.

- В “Вагнере” существовал сухой закон, который служил своего рода фильтром для тех, кто имел проблемы с алкоголем, и подобных им товарищей. Еще в Компании не допускались взаимные оскорбления и драки, за это следовали жесткие наказания. Дисциплина навязывалась принудительно, и это хороший фактор, потому что люди должны быть терпимее к своему брату, с которым предстояло выполнять боевую задачу. Коллектив притирался, ненужные люди отсеивались. Для меня подготовительный период “Вагнера” - хорошая школа, которую я очень ценю.

- По Вашим наблюдениям, много народу отсеялось в подготовительный период?

- Я не хотел бы озвучивать эти цифры. Ведь даже если кандидат и не прошел дальше, это не означало, что он плохой человек. Может, у него просто случился какой-то душевный надлом, но он впоследствии смог реализовать себя в каком-то другом направлении. Порой мне даже было досадно, что спортивно сложенные ребята, не чета мне, пришедшему со своими болячками, уезжали домой. Не скрою, мне было довольно тяжело в физическом плане, но мне всячески оказывали помощь мои товарищи, лишний раз убеждая в существовании боевого братства.

Кстати, когда я отправился в “Вагнер”, носил большую бороду. И оказалось, что среди личного состава “Вагнера” процентов восемьдесят тоже были бородачами. Но они были помоложе, и борода у них была темнее, а я носил уже довольно седую бороду, поэтому они меня называли то “дед”, то “отец”, да к тому же с уважением обращались на “вы”. Я каждому отвечал: “Да перестань ты обращаться на “вы”, у нас тут братство и товарищество”.

- В штат ЧВК Вас зачислили только после прохождения всех собеседований, медкомиссий и проверок на полиграфе?

- Да. Но жетон выдавался только после прохождения подготовки, когда ты не “запятисотился” и остался в Конторе. Выдавался он в день отъезда за “ленточку”. Впоследствии, уезжая домой, эти жетоны необходимо было сдавать. За несданный жетон следовали большие штрафные санкции.

- Что представлял из себя этот жетон?

- Одна его сторона была гладкой, а другой был выбит номер из литеры и нескольких цифр. У “кашников”, то есть тех, кто пришел в “Вагнер” по “Проекту К”, на жетоне был номер, отличающийся от наших количеством знаков и дополнительно имелась буква “К”.

- Если номер присваивался только при выпуске, то на каком этапе у кандидата в ЧВК “Вагнер” появлялся позывной?

- Я туда пришел со своим позывным Сибирь, но оказалось, что в “Вагнере” позывные с красивыми географическими названиями практически все уже заняты. Но этот позывной я все-таки впоследствии использовал, когда служил в составе бригады “Дон”. А в “Вагнере” всем давали другие позывные. При входе в кабинет, где решался вопрос с твоим позывным, висел целый список того, что в качестве позывного предлагать нельзя - названия рек, городов, животных, богов и прочего. Поэтому для тех, кто пришел в “Вагнер” впервые, имелась компьютерная программа, генерирующая позывные. На тот момент в восьмидесяти процентах генератор в качестве позывных выдавал различные старославянские слова. В качестве одного из вариантов мне был предложен позывной Кадарат. Сидевший за компьютером сотрудник сказал: “Других вариантов предложить не могу. Если хочешь, придумывай сам”. Но мне в голову ничего не лезло, поэтому, попросив у командира трубку, позвонил своей семье: “Давайте, помогайте придумать позывной. Через десять минут перезвоню, продиктуете варианты”. Я записал на бумагу порядка пятнадцати вариантов, что мне предложили мои родные. Но, к сожалению, эти позывные уже имелись в базе данных Компании, а по правилам они не должны были дублироваться. Поэтому мне сказали: “Нет, братан, со своим позывным даже не суйся. Пользуйся тем, что дали”. Так что за “ленточку” я заходил с позывным, предложенным Компанией. 

А вот в бригаде “Дон” мой позывной Сибирь был принят сразу, и дальнейшую службу я проходил именно под ним. Почему Сибирь? Дело в том, что мой род происходил из Сибири, сформировавшись еще в семнадцатом веке.

- Приходилось привыкать к позывным?

- Да, именно так. Мы были либо под номерами, либо под позывными. Поэтому и общаться приходилось, обращаясь друг к другу по позывным. К примеру, я знал имена всего лишь нескольких человек из тех, с кем приходилось общаться. Но чаще приходилось представляться позывным, полученным в Компании, и, соответственно, откликаться на него. У кого-то из наших, помню, был позывной Чернодел. Но там с этим настолько сживаешься, что перестаешь обращать внимание, становясь частью всех этих позывных.

- Занятия по тактической подготовке проходили там же, в Молькино?

- Да. Занятия проходили каждый день, без выходных и праздников. Подъем у нас был в четыре утра, а к пяти за нами приходили автобусы. Мы жили не в самом Молькино, поскольку там все было уже переполнено, а в другом месте. Когда наша толпа рассаживалась по автобусам, всех везли на полигон, где нас ожидал завтрак. Кормили, кстати, в “Вагнере” очень хорошо, три раза в день. Для приема пищи на полигоне была сооружена столовая, а потом построили еще одну, чтобы свести к минимуму очереди.

В день приема в ЧВК нам выдали обмундирование, взглянув на которое, я подумал, что свое можно было и не брать. Качество выдаваемого обмундирования было довольно хорошим, и я обязательно бы вернул домой то, что привез с собой, но мои родственники к тому времени уже уехали в обратный путь. В тот же день нас стали приписывать к определенным подразделениям, например, к какой-нибудь службе или ШО - штурмовым отрядам. По каким-то мне неведомым критериям меня приписали к службе связи, но в итоге я проучился на штурмовика и попал служить в 3-й ШО.

Первоначально все учились на штурмовиков, однако начиная со второй недели занятий всех начинали сортировать по воинским специальностям. Например, тех, кто в армии был артиллеристом и имел соответствующий опыт, выдергивали из общей массы и отправляли в артиллерию. Тех, кто в мирной жизни был трактористом, отправляли в танкисты. В результате наша группа с каждым днем редела все больше и больше вследствие того, что люди расходились учиться по различным направлениям. Я хотел попасть в операторы БПЛА, но в итоге так и остался штурмовиком. Благодаря той подготовке, которую я прошел в Ростове, мне было очень легко понимать все то, чем мы занимались на занятиях. Конечно, мне где-то было физически тяжело, но к нам, возрастным, относились на полигоне терпимее. Сейчас, встречаясь с теми, кто тоже был в ЧВК “Вагнер”, я понимаю, что это люди, которые прошли одну школу вместе со мной и к ним сразу ощущаешь притяжение: “Это свой!”, вне зависимости от того, был ли он “кашником”, или служил в другом штурмовом отряде.

- Штурмовым отрядом именовалось учебное подразделение, в котором проходила подготовка?

- Нет, штурмовой отряд — это то подразделение, куда боец попадал служить после окончания подготовки. Мне объявили, что я переведен в 3-й ШО буквально за пару дней до отправки на передовую. Ну что ж, перевели и перевели. Так я и уехал в 3-й штурмовой отряд. Честно говоря, я за это время даже не успел ощутить никакой подготовки по линии связи, поэтому перевод принял довольно спокойно.

- Медицинскую подготовку тоже проходили?

- Да. В те дни, когда у нас были занятия по медицинской подготовке, мы занимались, по большей части, физкультурой. Нам сначала доводили информацию, затем устраивали небольшой опрос, проверяя, как была усвоена эта информация. Но многих на занятиях, пока мы сидели под солнышком, клонило в сон. И если при тестировании выяснялось, что информация была плохо усвоена, то звучала команда: “Упор лежа, толкаем землю пятнадцать раз”. После подобной физкультуры материал стал до всех очень хорошо доходить. При сдаче экзаменов медицинская подготовка была выделена в отдельную дисциплину, потому что во время боевых действий боец сам себе врач. В бою никому до тебя дела нет, и если ты “затрехсотился”, на тебя никто не станет отвлекаться от выполнения поставленной задачи. Разумеется, если у тебя дела обстоят совсем уж плохо, то тебя никто не бросит. Но если ранение не слишком серьезное, то сам себе сделай все необходимое, и выполняй задачу дальше.

Занятия по медицине были очень хорошими, на них я для себя многое узнал. Благодаря “Вагнеру” у меня появилось особое отношение к медицине. Даже сейчас у меня в машине лежит рюкзак, в котором находятся снаряженные аптечки первого и второго эшелонов. Если вдруг в дороге что-то случится - у меня всегда наготове две аптечки.

- Чем они друг от друга отличаются?

- Аптечка первого эшелона - для оказания самой первой помощи. В ней, как правило, обезбол, чтобы привести себя в чувство, жгут или турникет, и обязательно фломастер, чтобы можно было написать время оказания помощи. Наложенный жгут эффективен в течение сорока минут, далее наступает онемение конечности, и цифры, написанные фломастером, нужны чтобы точно знать, сколько времени прошло с момента его наложения. Аптечка второго эшелона включает в себя уже иные препараты - в основном гемостатики и перевязочный материал. Кстати, когда я отправился в Молькино, взял с собой импортные гемостатики, купленные заранее. Обычно на штурмовике должны быть аптечки первого и второго эшелона, третий эшелон - это уже медик подразделения, который должен знать, где у тебя закреплена какая из аптечек. По умолчанию, небольшая аптечка первого эшелона должна находиться на груди, в так называемом “треугольнике жизни”, а второго эшелона, покрупнее - сзади, в районе поясницы. Кроме того, медик должен знать, что у кого есть в этих аптечках. Поэтому перед боевым выходом он должен проверить содержимое аптечек и, при необходимости, доукомплектовать их.

- Медицинской подготовке вас обучали медики с уже имеющимся боевым опытом?

- Конечно. Инструкторами у нас были исключительно те, кто в составе “Вагнера” прошел через конкретные боевые действия. Возможно, этот инструктор “затрехсотился”, и, пока он, восстанавливаясь после ранения, находился в лагере, выполнял роль инструктора. Если позволяло здоровье, наши инструкторы могли убыть за “ленточку” прямо во время обучения. Информация всем давалась одинаково, независимо от того, являешься ли ты “первоходом” или уже имеешь некоторое отношение к тактической медицине. Что мне еще нравилось в “Вагнере” - если у человека проявлялся интерес к какому-нибудь направлению работы, то ему помогали развиваться именно в этом. Вообще, в целом, вся наша подготовка давала хорошее развитие.

Проходили мы и инженерно-саперную подготовку, которую нам тоже преподавали профессионалы. Занятия проходили в кабинете и, из-за раннего подъема, инструктор нас постоянно ловил спящими. Он настолько изучил нас, что улавливал наше желание уснуть еще на стадии моргания. Тех, кого почти настиг сон, он поднимал и далее кандидаты слушали информацию стоя. Спустя некоторое время инструктор интересовался: “Ну что, полегче стало? Ты - садись, а ты еще постой немного”. Однажды я тоже попался ему. Инструктор рассказывал интересно, но сон рубил все сильнее и сильнее. В результате пришлось постоять минут пять, приходя в себя. Инструктор объяснял все подробно, показывая на примерах, стараясь, чтобы мы не просто тупо запоминали, а понимали все принципы действия, как это работает и как это можно еще усовершенствовать. Инициирующие вещества, взрывчатые вещества - обо всем нам рассказывали, и если становилось кому-то непонятно, инструктор говорил: “Давайте, сразу вопросы задавайте. Потому что вы должны быть подготовлены, вы должны все знать”.

- Практические занятия со взрывчатыми веществами были?

- Нет, практикой нам предстояло заняться уже за “ленточкой”. Но хоть мы и проходили теорию, нам приходилось в руках подержать все необходимые предметы, правда, в учебном их исполнении.

На каждую из дисциплин нам выделялось по одному дню в неделю, а медицинской подготовке даже два дня. Но эти дни не шли сразу один за другим - один был в начале недели, а другой ближе к ее окончанию. Это в некоторой степени позволяло проверить усвояемость материала. При этом инструкторы постоянно повторяли: “Если кому-то непонятно, давайте, задавайте вопросы, пока вы еще здесь. Разберем ситуации, чтобы вам стало понятно”.

- Топографию изучали?

- Да. Нас учили пользоваться компасом и картой, потому что это основы военной топографии. Кроме этого обучали пользоваться смартфонами с определенными программами и приложениями, облегчающими ориентирование на местности и прокладывание маршрута. Здесь уже были и практические занятия: мы сами прокладывали маршруты, а затем выдвигались по ним небольшими группами.

- Какие еще предметы изучались вами на полигоне?

- Разведка. Хоть она и входила в занятия по тактической подготовке, но имелись отдельные моменты, которым следовало уделять больше внимания. Например, у нас была полоса с установленными растяжками, которых было еле видно. И группе необходимо было пройти по этой полосе. И вот это самое “чи-чи” пошло оттуда - нас учили беззвучно подавать определенные знаки, чтобы показать, где что находится тем, кто идет вслед за тобой, учили держать расстояние между собой. На одном из занятий я все-таки “поймал” одну растяжку. Хоть мне и повезло, что там стояли петардообразные заряды, но в результате группа была обнаружена и инструктор, как в фильме “Девятая рота”, говорил нам: “Вот ты, ты и ты - “двести””.

- Имелся ли у каждой группы собственный куратор, руководивший всем этим учебным процессом?

- Из числа инструкторов у нас был старшина, который прошел боевые действия. Он где-то “затрехсотился” и по здоровью пока не мог исполнять свои непосредственные обязанности. Он занимался всеми хозяйственными вопросами, которые затрагивали непосредственно нашу группу.

- По какому принципу комплектовались группы?

- По дате прибытия. В нашей группе были только те, кто прибыл в “Вагнер” в определенный день. Сегодня, допустим, мы оформились, а назавтра у нас начались занятия. Те же, кто прибыл на следующий день после нас, начинали обучение в другой группе, на день позже нас. У нас даже название менялось изо дня в день. Сначала на построении наша группа называлась “первый день”, на следующие сутки мы становились группой “второй день”, а наше предыдущее название получала другая группа, только начинавшая в этот день подготовку. Затем мы становились группой “третий день”, ну и так далее. В группе среди кандидатов выбирали старшего, как правило из ветеранов боевых действий, который следил за дисциплиной и доводил необходимую информацию, полученную от инструкторов. Какого-то иного начальства над нами не было, мы полностью подчинялись тому инструктору, который в данный день проводит с нами занятия. И это несмотря на то, что инструкторы по определенному предмету могли каждый раз меняться. Ну, а старшина занимался бытовыми вопросами, следил за тем, кто болеет и не может находиться на занятиях, кто отсутствует по каким-либо причинам. Он постоянно пересчитывал количество людей в группе, находившихся на занятиях.

- Оружие за вами закрепили сразу?

- Каждое утро прибывая на занятия, после построения, мы получали автоматы и весь день ходили с ними. Эти автоматы не были закреплены за нами, нам их выдавали только на занятия. Даже если это были теоретические занятия, например, по медицине, автомат был целый день при каждом из нас. Это был тоже своего рода элемент вживания - ты привыкал к тому, что оружие постоянно должно находиться при тебе. Причем в группе была коллективная ответственность за проступки. Если кто-то оставлял свой автомат где-нибудь, то виновник стоял и смотрел, как вся остальная группа лежит и “толкает землю”.

- Выдавали только автомат или магазин с боеприпасами тоже?

- Автоматные магазины тоже выдавались, но они были пустыми, без патронов. Для ношения магазинов применялся обычный армейский подсумок, куда укладывались три пустых магазина, а четвертый пристегивался к автомату.

- Какие автоматы выдавались?

- Обычное “весло” калибром 5,45. Затем, с какого-то определенного дня, нам стали выдавать бронежилеты - тяжелые армейские, со стальными плитами. Они оказались очень неудобными - садишься есть, а верхний край броника тебе в подбородок упирается.

- Свои бронежилеты носить запрещалось?

- Свое можно было носить. Но в нашей группе лишь у двух человек имелись бронежилеты, которые они привезли с собой.

- Шлемы тоже давали?

- Да, и шлемы. Только в отличие от бронежилетов, шлемы были поновее, не СШ-40, а посовременнее.

- Всем выдали автоматы. Но в группе наверняка кто-то готовился и как пулеметчик?

- В течение первых дней подготовки ты, по желанию, мог обратиться: “Хочу быть пулеметчиком”. Тебе обязательно ответят: “Хорошо”, и с этого дня ты будешь таскать пулемет. Да, некоторые целенаправленно желали получить пулемет, например, РПК. Но были те, кто получал ПК и целый день носил пулемет с пристегнутой коробкой.

- Те, кто выбрал определенное направление своей подготовки, например, артиллеристы, тоже проходили подготовку штурмовика?

- Да, первые дни они проходили требуемую общую подготовку, а затем уходили на орудия. Хоть они и не бегали вместе с нами, но, когда мы встречались во время обеда, мы видели, насколько у артиллеристов был измученный вид. С каждым днем они становились все бледнее и бледнее. Один из них жаловался нам, что чистить стволы очень тяжелое занятие: “Пацаны, я хочу к вам обратно”. Но ему отвечали: “Нет, братан, ты учился на артиллериста - быть тебе артиллеристом”.

- Операторы БПЛА там тоже были?

- Да, они тоже проходили обучение, на каких-то днях отсеиваясь от нашей группы, и сидели за своими тренажерами, на нас набивая руку. Пока мы занимались своими делами, их беспилотники постоянно кружили над нами, и нам приходилось под команду: “Птица!” прятаться в “зеленке”. Такого разнообразия БПЛА тогда еще не было, поэтому операторами использовались, в основном, небольшие разведывательные “мавики”.

- Имея проблемы с сердцем, Вы могли провезти с собой набор соответствующих таблеток?

- Да, это разрешалось. Я показал свои лекарственные средства, которые привез с собой, объяснил от чего они. Таблетки проверили, чтобы они не оказались наркотическими средствами, и в дальнейшем я беспрепятственно принимал свои лекарства.

- Если подъем у вас был в четыре утра, во сколько был отбой?

- Нас привозили с полигона примерно часов в семь и в лагере начиналось какое-то движение - кто садился чай пить, кто еще чем занимался. Ну, а кто-то, устав, ложился спать. И лишь к половине двенадцатого все затихало. В четыре утра включался свет и снова начиналось движение. Тут уж хочешь не хочешь, а придется вставать, чтобы не опоздать на автобус. Те, кто опаздывал, привлекался к хозработам, поэтому все считали, что лучше заниматься “пацанскими делами”, чем чисткой сортиров. Как только все собрались, подъезжал автобус и мы, погрузившись в него, отправлялись на полигон, чтобы позавтракать и приступить к занятиям. Ужинали мы тоже там, на полигоне. 

- Чем кормили?

- Утром давали кашу. Любую. Правда, они чередовались каждый раз. Из напитков чай или кисель. Печенье, вафли или конфеты свободно лежали на столах. Так же свободно лежали пачки сигарет и ребята, которые курили, таким образом снабжались куревом. Руководство Компании в этом плане здорово обеспечивало своих сотрудников. На обед первым блюдом был суп, на второе котлета или гуляш с гарниром в виде каши или рожков, на третье чай или компот. Еще в обед всегда давали овощной салат из капусты и огурцов. На ужин могла быть рыба с вареной картошкой, и те же компот или чай. Кроме обязательного питания нам сделали еще и дополнительное. То есть там, где мы жили, стояли столы, на которых лежали вафли, пряники, печенье и стоял огромный чайник с кипятком. Если ты не наелся, в любое время ты мог подойти, попить чаю с пряниками. Поэтому ты всегда там будешь сытым. И мы настолько привыкли к такому снабжению, что, по наивности казалось, куда бы ты ни пришел, везде будет точно так же. Но когда я впоследствии рассказывал о том, как нас снабжали в “Вагнере”, мои собеседники принимали мои слова за сказку.

- Проект “К” не привлекался к совместным с вами занятиям?

- У нас с ними не было никаких контактов. “Кашники” готовились где-то в других местах, я даже не знаю в каких. Ведь они приходили в “Вагнер” по иному пути - я из дома приехал, а они совершенно из другого “дома”.

Обучение длилось три недели. С двадцатых на двадцать первые сутки у нас состоялся боевой экзаменационный выход. Что он из себя представлял? Подразделение собирается, экипируется, берет с собой продовольствие и вечером уходит до следующего дня. Во время выхода отрабатываются различные условия, приближенные к боевым. Например, когда группа вставала на отдых, выставлялось боевое охранение, именуемое “фишкой”, а руководители обучения, играя роль “противника”, ночью пытались устроить нам всякие “диверсии”. Кроме нас, штурмовиков, с нами в группе шли минометчики, которые попутно выполняли свои задачи, работая по определенным координатам. 

На двадцать первый день, после окончания обучения, у нас было собеседование с двумя - тремя инструкторами, напоминающее небольшой экзамен, на котором мы показывали уровень полученных нами знаний. А в день отправки всем, прошедшим обучение, были выданы жетоны. За ту подготовку, которую мы прошли в Молькино, я благодарен Компании, несмотря на то, что из-за возраста она давалась мне нелегко.

- Об отправке вы знали заранее?

- Мы знали, что после окончания обучения нас могли продержать в Молькино всего день, максимум два, давая время на сборы. В это время у многих была возможность что-нибудь докупить из снаряжения, например, броник-керамику, в небольшом магазине, расположенном на территории базы. Все покупки совершались под запись, а впоследствии стоимость товаров вычиталась из заработной платы.

Ну, а ночью нас посадили в автобусы и отправили туда, где мы были нужны.

- Мандраж перед отправкой был?

- Это скорее был не мандраж, а специфическое ощущение осознания того, что ты отправляешься за “ленточку”. В мыслях сидело лишь одно: “Вот оно! Все уже!” У меня во время учебы, когда испытывал тяжелые нагрузки, были переживания, что меня могут списать. А я очень хотел туда уехать. Между тем, шанс того, что меня могли не отправить, был велик. К тем, кто по состоянию здоровья тяжело все вывозил, подходили и говорили: “Ну что ты там будешь делать?” Безусловно, работа в “Вагнере” нашлась бы каждому, с любым здоровьем, если человек там хочет работать, настроен и готов к тому, чтобы принять смерть или стать “трехсотым”.

- Каким маршрутом вы заезжали в зону СВО?

- Нас к месту, где происходило распределение по отрядам, доставили на тех же автобусах, на которых вывезли из Молькино. Ехали мы через Ростовскую область, все КПП и границу проехали без проблем. После распределения всем раздали цинки с патронами, приказали снарядить магазины, затем пересадили в КАМАЗы и развезли по подразделениям.

- С оружием вы прибыли из Молькино?

- Да, нам оружие выдали перед отправкой еще там, и мы расписывались в журнале за его получение.

- Никакой пристрелки при этом не производилось?

- Нет. Сказали: “Приедешь, на месте пристреляешь. Там есть опытные товарищи, помогут”. А у меня еще имелась “банка”, приобретенная отдельно, и для которой пристрелка оружия была обязательной. “Банка” представляла собой пламегаситель, который не демаскировал при стрельбе в сумерках и ночью. Еще я за свои деньги купил тактическое цевье с планкой вивера, на которую установил коллиматорный прицел фирмы Holosun. Прицел я тоже себе выбирал хороший, чтобы его надолго хватило - водонепроницаемый и с солнечной батареей. Дело в том, что зрение у меня не идеальное, близко я вижу плохо, а вдаль получше, и совместить две точки для меня проблематично. Но когда я проходил подготовку у Шмеля, он отучил меня от всего армейского уставного, научив не концентрироваться на чем-то. Впоследствии я работал совершенно по иным стандартам, которые требовала современная война. Ведь когда ты прицеливаешься, твой обзор значительно сужается, а ты должен видеть все вокруг. Поэтому даже работая без коллиматора, я примерно знал, как и куда направить оружие, чтобы пуля попала в цель. Но коллиматорный прицел мне очень был полезен тем, что слегка увеличивал цель, по которой предстояло вести огонь, и нужно было лишь совместить с ней красную точку. Безусловно, коллиматорный прицел - вещь очень нужная, которая, кстати, тоже требовала дополнительной пристрелки.

- Какое оружие выдали при отправке?

- Те же “весла” калибром 5,45 миллиметров. Когда я второй раз отправлялся на СВО, перебрал, наверное, тридцать единиц оружия, выбирая тот автомат, у которого ствол был хотя бы не ржавым. Выбрав тот, который посчитал самым лучшим, почти сутки его вымачивал и хорошенько чистил. Вообще, чистка оружия - это мое любимое занятие. Ну, а закончив приводить оружие в порядок, оснастил его всеми дополнительными приблудами и хорошо пристрелял на стрельбище.

Каждый из нас был приписан к определенному штурмовому отряду и нас привезли туда, где базировались эти подразделения. В это время все ожидали большой передислокации, поэтому нас не отправили на передний край, а держали в пункте временной дислокации. Ходили слухи, что руководство Компании должно было заключить контракт на боевые действия на других участках фронта.

- Бахмут к тому времени был уже взят?

- Да. Он был взят 20 мая, а мы прибыли туда в последних числах этого месяца. К тому времени подразделения “Вагнера” убрали из города, заменив частями Министерства обороны. Дожидаясь решения свыше, куда нас направят, мы ежедневно проходили подготовку в прифронтовых лагерях и месте своего базирования. Но вместо того, чтобы продолжить участие в боевых действиях, 23 июня 2023 года произошли всем известные события.

- Как это было воспринято среди сотрудников ЧВК “Вагнер”?

- Сейчас, по прошествии времени, трудно дать всему этому оценку. Но никто не считал это предательством, все действительно считали это “маршем справедливости”. Более того, находясь в этой среде, все считали, что делается верно - мы выполняли приказы командиров и это было первоочередной нашей задачей.

Ну, а после “марша справедливости” часть подразделений ЧВК “Вагнер” уехала в Белоруссию, часть были отправлены на дальние направления, кто-то отправился домой. Последовали приглашения и от Министерства обороны, но этой истории я не знаю - меня на тот момент в рядах ЧВК “Вагнер” уже не было. Мой полугодовой контракт еще не закончился, но ввиду сложившейся ситуации необходимо было принимать решение. В Белоруссию отправиться я не пожелал, поскольку шел в ряды “Вагнера” с определенной патриотической мотивацией, которую там реализовать не было возможности. На дальнее направление я не подходил ни по возрасту, ни по здоровью. Тем, кто туда уходил, говорили: “Ребята, давайте только с нормальным здоровьем. Чтобы ни больниц, ни чего”. Поэтому я решил отправиться домой, заняться своим сердцем и привести себя в порядок. Что я, собственно, и сделал, готовя себя к дальнейшей службе.

- У Вас был полугодовой контракт?

- У меня был контракт “шесть плюс”, то есть по истечении полугодового срока мне могли его продлить, при необходимости, на месяц или два. В отличие от второго контракта на СВО, который заключался ровно на определенный срок, день в день, ни часом, ни минутой дольше.

- Не последовали штрафные санкции со стороны Конторы за прерывание контракта?

- Нет. Мы на автобусах приезжали в Молькино, получали там зарплату, свои документы, и разъезжались по домам. На тот момент это было нормальным явлением, и никто нам не говорил, какие мы нехорошие. Все наши контактные данные, все телефоны, оставались в базе данных ЧВК “Вагнер”, и нам говорили, что, если возникнет необходимость, кураторы начнут нас обзванивать, предлагая работу. Так что с Конторой мы расстались по-хорошему. Не знаю, может кому-то они и звонили, тем, кто помоложе и поздоровее, мне же никаких звонков не поступало. Видимо сотрудники возрастом “пятьдесят плюс” откладывались на третью или четвертую очередь.

- В Молькино Вы возвратились с оружием?

- Нет, оружие мы сдали еще там, у себя, за “ленточкой”, и в Молькино приехали, имея при себе только свои личные вещи.

- В ЧВК ”Вагнер” для выплаты заработной платы использовались только наличные деньги. Как в таком случае осуществлялись выплаты семьям в случае гибели сотрудника ЧВК?

- Еще на стадии трудоустройства в Компанию мы писали данные банковского счета кого-нибудь из родственников, своего рода выгодополучателя, кому в случае чего должны были перевести деньги. Я не оговорился насчет “трудоустройства”, поскольку все мы именовались “сотрудниками” Компании, таков был наш официальный статус - не “бойцы”, а “сотрудники”.

- Сотрудники ЧВК “Вагнер” получали на руки денежное довольствие ежемесячно?

- Полагающиеся нам деньги, пока мы были за “ленточкой”, копились в Конторе, а затем вся сумма получалась целиком после окончания контракта.

- На передовой вы обходились без наличных денег?

- Там нам давали по пять тысяч в месяц, так называемые “окопные”, чтобы мы могли купить себе какой-то необходимый минимум, например, лимонад.

Из Молькино я позвонил домой и отправился в Краснодар. Туда за мной и приехали на машине жена с сыном. В первой декаде июля я уже был дома, а в августе произошла авиакатастрофа, в которой погибло руководство Компании. Было двоякое чувство - то ли жив Пригожин, то ли нет. Сейчас уже стало очевидным, что никто в той катастрофе не выжил. Я с глубоким уважением отношусь к этим людям. Какие бы жесткие законы не существовали внутри ЧВК “Вагнер”, отношение к его сотрудникам всегда было справедливым и человечным, независимо от того, где ты находился - на передовой или в учебном лагере. Мы не считали себя “пушечным мясом”, потому что шли туда сознательно, ради каких-то своих принципов и идеалов, объединенных неким патриотическим началом. Даже погибнуть в составе “Вагнера” не было страшно, потому что каждый знал, что его не бросят, не оставят тела, что найдут возможность его похоронить. Все были уверены в том, что на нас не наплюют, что имена наши не будут забыты - нас обязательно найдут и мы не будем долгое время считаться без вести пропавшими.

- По возвращении домой, Вы имели желание снова отправиться в зону СВО?

- Да, но поскольку здоровье являлось препятствием, я решил всерьез им заняться. После проведенной операции на сердце, в феврале 2024 года я начал потихоньку заниматься бегом, готовясь к заключению следующего контракта. Начинал с малых нагрузок, постепенно их наращивая, и когда решил, что мой организм готов, решился заключить новый контракт с одним из добровольческих соединений.

- Что это было за подразделение?

- Это было добровольческое подразделение БАРС-21, работавшее в тесном взаимодействии с Министерством обороны России. Оно именовалось “Отряд Егорлык” и входило в состав 6-й добровольческой бригады “Дон”. Перед тем как подписать контракт, я интересовался, где и какие у нас имеются добровольческие соединения и ЧВК. Когда я уходил из “Вагнера”, мне выдали справку, что в период с такого по такое я выполнял служебно-боевые задачи. Эту справку я отдал работодателю, чтобы время моего отсутствия не было засчитано за прогул, хотя в трудовой стаж этот период не учитывался. Мне достаточно было написать заявление: “Прошу возобновить трудовой договор. Справку прилагаю”, и я снова приступал к исполнению своих трудовых обязанностей. Впоследствии, с 2024 года, подобные справки у бывших сотрудников ЧВК “Вагнер” перестали принимать, требуя вместо них копию контракта. Я мог бы зайти на СВО через какую-нибудь ЧВК, но из добровольческих соединений только БАРСы давали контракты, которые я мог предоставить работодателю, законно оправдывая свое отсутствие. Бригада, в которую я отправился служить, была казачьей и о ней я узнал от казаков сообщества, в котором состою. Именно они посоветовали мне отправиться туда служить.

Хоть мне и дали номер телефона в Новочеркасске для связи с представителями пункта приема личного состава подразделений БАРС, в один из приездов к родителям в Ростов я лично съездил в Новочеркасск и переговорил с теми, кто занимается набором на службу. Меня выслушали, сказали: “Приезжай”, и в указанный день я прибыл для зачисления в состав добровольческой бригады “Дон”. На тот момент я снова находился в отпуске на своем основном месте работы, и с 25 апреля 2024 года у меня начался срок контракта, который должен был закончиться 24 октября этого же года. То есть ровно полгода.

Меня в числе других добровольцев отвезли на полигон, где должно было проходить наше обучение. Но я там пробыл недолго. Пацанов должны были там учить от десяти до четырнадцати дней, я же, уже имея “вагнеровскую” подготовку, провел на полигоне всего два дня. Поэтому я просто дожидался, пока меня внесут в электронную базу данных Министерства обороны. Подготовку проходили “первоходы”, а меня, уже имеющего некоторый опыт и выпадающего из этого подготовительного процесса, не имело смысла долгое время держать там на довольствии.

Поскольку зачисление в БАРС шло только через Новочеркасский военкомат, там я прошел медкомиссию, подписал контракт непосредственно с подразделением БАРС и получил жетон, на этот раз бригады “Дон”. Я очень переживал за прохождение медкомиссии, но, к счастью, прошел ее нормально. Хотя отношение к добровольцам категории “пятьдесят плюс” там было особым, с ними проводилось дополнительное собеседование атаманом Союза казаков России и зарубежья, который заведовал всеми добровольческими подразделениями. Но я прибыл на собеседование “на позитиве”, рассказав, где успел побывать, в какой Конторе поработать. Атаман посмотрел на меня и поинтересовался: “Готов штурмовать?” Я ответил: “Если командир прикажет, то готов”, и был зачислен в подразделение.

- В БАРС отбор был менее тщательный чем в “Вагнер”?

- В “Вагнер” на тот момент, когда я туда устраивался, тоже брали уже практически всех подряд. Хотя в БАРСе никого не прогоняли через полиграф, да и пользование гаджетами там не запрещалось, в отличие от “Вагнера”, где этот вопрос решался исключительно через командира. Перед тем как приехать в Молькино, я купил себе самый простой кнопочный телефон стоимостью полторы тысячи рублей, который перед отправкой за “ленточку” мной был сдан и где-то затерялся. В Молькино в одной из комнат возвышалась целая гора этих невостребованных кнопочных телефонов, скопившихся за эти годы, среди которых наверняка лежал и мой. А на территории стоял столб, к которому гвоздями были прибиты смартфоны тех, кто, несмотря на существующий запрет, пытался воспользоваться этими гаджетами.

- В БАРС Вы прибыли со своим снаряжением?

- Да, все что у меня оставалось от “Вагнера” я взял с собой в БАРС. Хотя там, на полигоне, нам тоже выдавалось снаряжение со склада Министерства обороны. Это была стандартная униформа расцветки “пиксель”, которую я не стал носить, а, воспользовавшись случаем, отвез родителям в Ростов.

- В БАРСе разрешалось ношение униформы различной расцветки?

- Да там почти все у нас были в мультикаме, а тот “пиксель”, который выдали, практически никто не носил, изредка используя лишь в качестве «подменки».

- В “Вагнере” тоже все поголовно были одеты в мультикам?

- Да, все были одеты одинаково в стандартную униформу расцветки мультикам и обуты в берцы белорусского производства.

- В БАРСе Вы тоже были зачислены на должность штурмовика?

- “Штатка” в БАРСе была министерской, поэтому там эта должность именовалась несколько иначе - “стрелок”. Наше подразделение, как и все другие БАРСы, входило в штат 150-й гвардейской мотострелковой дивизии.

- На какое направление Вы попали во время своей второй командировки в зону СВО?

- В этот раз мы были на херсонщине, куда прямо из Новочеркасска отвезли на КАМАЗе. Нас было в кузове всего трое, все остальное пространство было занято “гуманитаркой”. Ехать было далеко, почти через всю территорию Новороссии, поэтому дорога заняла почти двенадцать часов. К месту назначения мы ехали без оружия, получить его должны были уже непосредственно по прибытии.

- От кого была эта “гуманитарка”?

- Вся «гуманитарка», от кого бы она не приходила, сначала поступала в часть в Новочеркасске, а уже оттуда машинами доставлялась на передовую. Должен сказать, что нам “гуманитаркой” помогали очень хорошо.

Сразу, как только мы прибыли на место, командиры нас стали расспрашивать: “Где работал? Чем занимался?” Поскольку я работал с компьютером, меня поначалу “посадили” на топливо, поручив вести его учет. Но я так настойчиво просился на ЛБС, что порой доходило даже до скандалов. Я говорил зампотылу, что ехал сюда совсем не для этого, и в итоге мне все-таки удалось уехать на ЛБС. Может быть кто-то и рожден для тыла, но это точно не я.

- Место, где находились запасы горючего, считалось ближним или дальним тылом?

- Наш пункт временной дислокации находился за сто с лишним километров от передовой, так что это место считалось дальним тылом.

О том, что я уехал на передовую, я нисколько не пожалел. Там была совершенно другая обстановка и были нормальные пацаны. Хоть наша бригада и была разведывательно-штурмовой, в ее задачи входило держать один из участков.

- Какова была структура бригады?

- Обычная армейская бригада, в которой был комбриг, был начальник штаба и его заместители, был замполит. В составе бригады была гаубичная артиллерия, я даже как-то на одном из снарядов, отправляемых врагу, сделал надпись: “За детей Донбасса”. А вот тяжелой бронетехники у нас не было, видимо, на нашем участке в ней просто не было необходимости, поскольку нас с противником разделяла водная преграда - река Днепр. Поэтому мы стояли на позиции, глубоко зарывшись в землю. Получали от противника мы очень хорошо, ну и, соответственно, вели ответный огонь, работая по квадратам. Кроме обмена артиллерийскими ударами, у нас были накаты со стороны противника, которые мы на своей территории должны были сдерживать.

- Как проходили эти накаты?

- Противником производилось водное десантирование, причем все это выполнялось довольно профессионально. Чтобы предотвратить все попытки, у нас на берегу имелись свои наблюдательные пункты. Все, что двигалось по реке, тут же фиксировалось с воздуха и по полученным разведданным начинала работать артиллерия. Противник пересекал реку на скоростных катерах иностранного производства, некоторым группам даже удавалось добраться до нашего берега и высадиться на него. Тут уже в бой вступали мы. На память об одном подобном накате в качестве трофея я взял патч с изображением викинга, снятый с рюкзака убитого “фрица”. На рюкзаке у него имелась надпись “Норд”, видимо это был его позывной.

- Иностранцы среди атакующих встречались?

- Мы знали, что иностранцы были среди частей, расположенных на противоположном берегу, в частности, немцы. Об этом говорили данные радиоперехватов. Наблюдение за противником велось взаимное: мы следили за ними, они за нами. Но в том накате участвовали только украинские военнослужащие. Причем довольно сильно замотивированные нацисты, поскольку у них на снаряжении имелись различные нехорошие знаки.

- Часто происходили накаты на ваши позиции?

- Я не сказал бы, что это было частым явлением. Может быть поэтому то, в чем довелось участвовать мне, я не считаю классической войной. Для меня эталон боевых действий - это то, что происходило, например, в Артемовске. У нас же, в сравнении с теми боями, активность была гораздо меньшей и где-то даже спокойней. От нас требовалось просто держать свой рубеж после получения оповещения о предстоящем накате врага. Кроме нас там находились и подразделения Министерства обороны, заточенные на выполнение такой же задачи, с которыми мы проводили совместную работу. Взаимодействие было отлажено, никаких “дыр” на нашем участке не было, поэтому у врага не было никаких шансов пройти.

- Осуществлялась ли поддержка бригады бронетехникой подразделения Министерства обороны?

- Конечно. Когда складывалась соответствующая обстановка, мы работали в полном взаимодействии и, при необходимости, могли рассчитывать на поддержку бронетехникой соседнего “министерского” подразделения. Ведь на поле боя все работают на один конечный результат.

- Какая средства связи вами использовалась?

- У нас были радиостанции “TYT”, которые специально прошивались, чтобы сделать радиосвязь зашифрованной, а также “тапики” - телефонные аппараты ТА-57, подключаемые по полевому телефонному проводу. Кстати, были случаи, когда противник сканировал интенсивность радиосигналов и те участки, где общались слишком активно, накрывал артиллерией. Поэтому нам иногда приходилось соблюдать режим радиомолчания, переходя на использование наземной связи через “тапики”. Подобным образом работала и наша радиоразведка, накрывая у них те участки, где активно использовалась радиосвязь.

- Использовались ли противником беспилотники?

- Да, причем у них было преобладание в этом вопросе. С помощью своей “Бабы-Яги” они производили сбросы и осуществляли дистанционное минирование. С их стороны на нашем участке работало подразделение печально известного Мадьяра, поэтому все свои новшества они испытывали на нас. Доходило до того, что противником применялся даже белый фосфор, который запрещен различными конвенциями. От этого фосфора у нас один боец сгорел настолько, что его останков практически не осталось. Температура горения фосфора составляет тысяча двести градусов и воспламенение происходит настолько молниеносно, что если он угодит в помещение, то ты оттуда попросту не успеешь выскочить, превратившись в головешку. Нашего сгоревшего бойца мы смогли опознать лишь по зубной фиксе.

- Насколько велики были потери на вашем участке?

- Потери были, конечно, но не такие большие, как, например, при штурмах где-нибудь в более горячих точках. Как правило, это были потери от работы вражеской авиации, от работы FPV-дронов, от сбросов “Бабы-Яги”. Прилетал к нам и “Хаймарс”. От его удара погиб командир одного из отрядов нашей бригады с позывным Чип, посмертно получивший звание Героя России.

- Вражеская авиация часто работала?

- Мы ее в небе над собой практически не видели, она для нас присутствовала лишь информативно. Просто нам поступало предупреждение: “Взлет с такого-то аэродрома противника. Опасность по тактической авиации”. Или, например: “Ракетная опасность”. Так что если авиация и наносила свои удары, то делала это издалека. А вот так называемая “беспилотная авиация” прилетала очень часто.

- Где вы размещались на передовой?

- В сосновом лесу были вырыты и оборудованы блиндажи, в них мы и жили. На полы и стены нашего жилища была уложена пленка, чтобы предотвратить попадание внутрь грунтовых вод, а поверх нее плотно насыпалась земля и песок. Из-за близости грунтовых вод все блиндажи невозможно было сильно заглубить, максимум метра на полтора. Поэтому они делались на небольшом возвышении, но при этом особое внимание уделялось их маскировке под окружающую растительность. Высота помещения была достаточной для того, чтобы стоять там в полный рост, не пригибаясь.

На передовой я провел все лето 2024 года. Это был жаркий период в прямом и переносном смысле. На улице температура плюс сорок, да еще по нам били зажигательными боеприпасами, поэтому растительность вокруг активно горела. Приходилось сбрасывать броники и заниматься тушением пожаров, чтобы не сгорело наше имущество. ВСУ целенаправленно старались выжигать растительность на нашем берегу, поскольку после этого все наши позиции были бы для них как на ладони. Работая при таких высоких температурах, я вспоминал свой домашний бассейн: “Когда вернусь, пусть это даже будет и в октябре, обязательно поставлю бассейн. Окунусь и не буду из него вылезать”. Еще одной мыслью было: “Хорошо, что я успел до командировки на СВО подлечить сердце”. Хотя там, на передовой, никаких мыслей про болячки не возникало, ничего не болело. Зато когда возвратился домой в ноябре, здоровье потихоньку снова начало о себе напоминать. Сейчас я снова занимаюсь своим здоровьем, не оставляя мысли снова отправиться на СВО.

- Ношение бронежилетов и касок было обязательным?

- Да, это даже не оговаривалось. Ты постоянно, за исключением отдельных случаев, например, тушения пожаров, должен быть в СИБЗ - средствах индивидуальной бронезащиты. Любой твой страховой случай будет оцениваться, только если ты использовал все, что тебе было выдано Министерством обороны. И несмотря на то, что средствами защиты я обеспечил себя сам, я все равно должен быть в СИБЗ. Это послужит доказательством того, что я, как мог, себя оберегал.

- Какой боекомплект всегда имели при себе?

- Четыре магазина, плюс пятый пристегнут к автомату. У меня был тактический ремень, к которому крепились специальный подсумок и аптечка. Необходимости в большом количестве магазинов не было, поскольку в активных боевых действиях мы не участвовали, да и огонь вести старались исключительно одиночный, особенно по “птицам”.

- Разгрузочный жилет типа “лифчика” Вами не использовался?

- Нет. У меня на бронежилете имелись прошитые стропы, на которые с помощью крепления Молле можно повесить различные модули, например, дополнительные подсумки. Еще было два маленьких подсумка для гранат, хранящихся “для себя”. Они располагались с двух сторон: если одна сторона у тебя не работает, ты мог достать гранату с другой стороны, чтобы с ее помощью не попасть в плен. Еще в Молькино нам говорили: ““Вагнер” в плен не сдается, поэтому ты должен, по возможности, унести с собой как можно больше врагов”.

- Какие гранаты клали в эти подсумки?

- Ф-1, самую поражающую гранату. Еще несколько гранат могло лежать в подсумке для сброса, но мы их использовали редко, поскольку на нашем участке в гранатах особой нужды не было, ведь мы не участвовали в прямых боестолкновениях, у нас даже ДРГ не ходили.

- Недостатка в боеприпасах не испытывали?

- Нет, у нас с этим все было в порядке. Хватало всего - и патронов, и снарядов. То же самое было и с продовольствием. Нам очень хорошо помогали регионы, от которых приходила “гуманитарка”.

- Как было организовано питание?

- В одном из блиндажей у нас была оборудована кухня, где приготовлением пищи занимался один из нашего отделения, умеющий готовить. Если же возможности приготовить горячую пищу не было, обходились тушенкой и колбасой. Были случаи, когда не получалось вовремя доставить продовольствие на передовую, поэтому иногда приходилось и урезать паек. Так, например, однажды возникла проблема с доставкой хлеба, и тушенку пришлось есть без него. Однако это все были единичные, разовые случаи. После того, как наешься тушенки, приходилось много пить воды. Но, при наличии в небе вражеских “птиц”, не всегда была возможность выйти наружу чтобы справить нужду. Приходилось терпеть, ведь заряд батареи у дрона не бесконечный, и рано или поздно он улетит обратно.

- Как осуществлялась борьба с дронами?

- Основным способом была маскировка. Все старались не показывать “птице”, где ты находишься. Ну а для борьбы с ними у нас имелись засады, позволявшие из соответствующего вооружения уничтожать дроны “на путях их миграции”. Для охоты на “птиц” использовалось даже крупнокалиберное оружие, поскольку противник стал для защиты своих дронов подвешивать к ним плиты, и уничтожать их было не так-то просто. К тому же “Баба-Яга” никогда не летала одна, ее всегда сопровождали FPV-дроны прикрытия. Да и управлялась она не по радиочастотам, которые могли подавить наши средства РЭБ, а через предоставленную американцами систему спутниковой связи “Старлинк”. “Баба-Яга” вылетала, имея подвешенными к своему корпусу от шести до восьми FPV-дронов. Они поначалу были отключены от радиосигнала, а затем, когда дрон-носитель прорывался через наш РЭБ, “Баба-Яга” их где-нибудь высаживала и оператор, подключившись, принимал их под свое управление. Так что этот большой дрон использовался не только в качестве переносчика взрывчатого вещества, но и как средство доставки более мелких дронов.

У меня имелся собственный дрон-детектор “Булат-4”, приобретенный за свои деньги. Хоть и стоил он недешево, но свою функцию выполнял хорошо. Если надо было выехать куда-нибудь на боевую задачу, я всегда брал его с собой. Чтобы все знали, что этот дрон-детектор принадлежит мне, я его подписал изнутри, написав свой позывной. Уезжая домой, оставил его в подарок бригаде.

- Вы приобрели этот дрон-детектор исходя из реалий того места, где находились?

- Нет, я купил его еще в апреле, до отправки в БАРС, заранее проплатив заказ. Потому что на тот момент в продаже имелись лишь “Булат-3”, а новая модель “Булат-4” только готовилась появиться на рынке. И я попал в первую десятку заказчиков этого дрон-детектора, получив его посылкой от жены уже находясь на СВО. “Булат-4” - отличный детектор, обнаруживающий все виды дронов и показывая, на каком расстоянии они находятся. Сейчас мы с женой занимаемся “гуманитаркой” и уже отправили бойцам на передовую не только дрон-детектор “Булат-4”, проверенный мной и отлично себя зарекомендовавший в деле, но и различные устройства РЭБ, устанавливаемые на технику.

- Специализированные противодроновые ружья к вам не поступали?

- Они тоже у нас были и работали вполне успешно. Правда, в связи с тем, что дроны стали управляться через “Старлинк”, то воздействовать подобным ружьем на “Бабу-Ягу” стало невозможным. Эти дроны прилетали ночами, чтобы заминировать наши дороги и перекрестки, сбрасывая мины с электромагнитными взрывателями, срабатывающими на металл проходящей техники.

- Собственные дроноводы в бригаде имелись?

- Да, у нас имелись специально обученные люди. И хоть у них тоже были FPV-дроны, основной задачей наших дроноводов стало ведение разведки на противоположном берегу реки, выявляя цели и уточняя координаты для их уничтожения. Но, к сожалению, у нас не было дронов, управляемых через спутник, а радиосигналы активно подавлялись РЭБ противника. Поэтому ударные дроны использовать было бесполезно, они просто терялись, еще пролетая над рекой. Ну, а разведывательные дроны работали с большой высоты, куда сигналы РЭБ не доставали.

- FPV-дроны не использовались против десантных катеров при попытке высадки на наш берег?

- Против катеров использовалось стрелковое оружие, поскольку те были как на ладони, пока пересекали реку. Да и применить дрон не всегда удастся, поскольку десанты всегда шли, имея прикрытие с воздуха. Они порой заходили с таким воздушным прикрытием, что высунуться наружу из укрытия, чтобы их расстрелять, не всегда удавалось. Катера идут по реке, а над ними целый рой висит различных беспилотников. Только высунешься - один или два дрона сразу прилетает туда, откуда велась стрельба. Много наших пацанов полегло при подобных штурмах.

Украину снабжают оружием много недружественных нам стран, по сути воюя с нами ее руками. Этим они оттачивают технику применения различных устройств и свои передовые технологии, применяемые при их производстве. Получается, нам приходилось сражаться в меньшинстве, иногда немного отставая в технической оснащенности. Но сегодня этот фактор заметно изменился, у Вооруженных сил России появилось много нового вооружения. Беспилотники сейчас очень быстро эволюционируют, и если я отправлюсь на СВО на новый контракт, то хотел бы попасть в подразделение, занимающееся беспилотной авиацией. Правда, для этого мне придется немного подучиться.

- Если в “Вагнере” существовал строгий “сухой закон”, то как с этим делом обстояли дела в бригаде “Дон”?

- У нас в бригаде тоже был “сухой закон”. Благодаря командиру бригады в отрядах не было даже намеков на злоупотребление спиртным. Все наши бойцы были глубоко мотивированными людьми, поэтому “пятисотых” у нас в отряде тоже не было. Поскольку бригада “Дон” является казачьей, то идеология среди ее бойцов была тоже казачья. Не скажу, что весь личный состав бригады составляли казаки, но православные казачьи традиции у нас поддерживались на должном уровне. Даже ребятами мусульманского вероисповедания. Ведь нас объединяло одно - патриотизм, и мы выполняли одну задачу по защите Родины, независимо от религиозной принадлежности. У нас в отряде был житель Ростовской области, турок по национальности, с позывным Али, который погиб в 2024 году. Во время выполнения боевой задачи их группа из трех человек была атакована FPV-дронами. Двое бойцов получили ранения, но Али решил увести машину из-под удара, спрятав в лесопосадке. Машину он в итоге сохранил, хотя сам был ранен осколком в шею. Самостоятельно оказать себе первую помощь Али не мог, поэтому умер от кровопотери. Обнаружили мы его лишь под утро следующего дня. Казалось бы, да хрен с ней, этой машиной, но он до конца остался верен своему долгу и спас технику ценой своей жизни. Командование бригады высоко оценило его подвиг, наградив посмертно орденом Мужества.

- Насколько мне известно, бригада “Дон” носит имя архистратига Михаила.

- Совершенно верно.

- В бригаде имелся свой священнослужитель?

- Да, был бригадный священник, он находился на ПВД бригады и, судя по всему, объезжал все ее подразделения. Но, несмотря на то, что он курировал и другие отряды, мы его считали “нашим”. Он периодически приезжал к нам в отряд, проводил службы. Правда, скопления личного состава у нас были под запретом. Иногда священник приезжал проводить обряд приема в казаки, или, как у нас говорится, “поверстать в казаки”. Я к подобному отношусь скептически, но если люди, не являвшиеся казаками по крови, сознательно пожелали ими стать, то этому нельзя противиться. У нас был один товарищ, постарше меня, лет шестидесяти, который прямо заявил: “Если мне суждено погибнуть, то я хотел бы погибнуть казаком. Я верую в бога и принимаю все казачьи правила”. Поначалу я по-доброму над ним подшучивал, но затем стал подробно знакомить его с казачьими традициями - как здороваться, как отвечать на приветствие, как в церковь ходить. Рассказал ему о казачьих символах, откуда все это пошло. И я видел, как человек проникался духом казачества, как его проняло то, что на генетическом уровне было заложено в казаках. Сейчас этот казак проживает в Санкт-Петербурге, мы с ним поддерживаем связь.

- Во время Первой мировой войны в казачьих полках имелась собственная походная церковь. Было что-нибудь подобное у вас?

- Да, у нас тоже была походная церковь со складным иконостасом. После того, как у нас пошло много “двухсотых” и “трехсотых”, командиром бригады были введены за правило утренние и вечерние молитвы личного состава.

- А если человек атеист или агностик?

- Ну, значит он, как и любой человек иного вероисповедания, просто не присутствовал на всех этих религиозных мероприятиях.

- Молитвы были обязательны для всех верующих?

- Только для тех, кто желал помолиться. Правда, молитвы не всегда были ежедневными. Обычно они подгадывались под момент, когда в небе наступало некоторое затишье и дроны не мешали отправлению религиозных обрядов. Иногда нам в этом способствовало отсутствие погоды, когда беспилотники тоже не летали. Иначе их разведка могла вычислить, что во столько-то наш личный состав собирается на молебен и нанести удар по скоплению личного состава.

- При наличии в бригаде священника, проводилось ли отпевание погибших?

- Нет, на передовой отпевания не производилось. От погибших собирали все, что осталось, и вместе с теми, кто получил ранения, сразу же отвозили на “крестик”, как у нас назывался медпункт. Там “двухсотых” упаковывали в черный полиэтилен и переправляли в пункт временной дислокации бригады. Поэтому отпевание всех погибших производилось уже дома, перед погребением. Ну, а на передовой, во время молитв, мы обязательно поминали всех погибших, у нас даже список был с именами тех, кто отдал свою жизнь в бою. Одно время у нас этот список сильно увеличился и все, кто мог, сфотографировали его и отправили по месту жительства, чтобы там тоже помянули наших погибших.

- Как происходило подтверждение гибели, если от человека ничего не оставалось, как например, в том случае, когда от сгоревшего не осталось ничего кроме фиксы?

- Результаты применения белого фосфора фиксировались, чтобы предоставить соответствующим инстанциям факт применения незаконного оружия, запрещенного различными конвенциями. А для того, чтобы идентифицировать погибшего, использовался следующий метод. Еще на стадии заключения контракта у всех брали биологический материал для определения ДНК - ватную палочку мы макали в слюну, заворачивали ее в бумагу и отдавали. Поэтому наши образцы ДНК имелись в базе данных Министерства обороны России и в подобных случаях идентификация производилась только на основании ДНК. Ну, а на месте это делалось так. Определялось примерное местонахождение того, чью гибель требовалось подтвердить, затем пытались обнаружить какие-либо его останки. Если они не позволяли по каким-либо признакам идентифицировать личность погибшего, их собирали и отправляли в Ростов, в военный морг, где уже проводилась окончательная идентификация на основе анализа ДНК. А вот в “Вагнере”, например, для облегчения идентификации личности дополнительно производилось фотографирование тела каждого из сотрудников, всех его особых примет от родимых пятен до татуировок. Полагаю, что все эти фото хранились в наших личных делах вместе с результатами анализов, с результатами собеседования и прочими документами.

- Ваша техника хранилась где-то на отдалении от линии боевого соприкосновения?

- Да нет, наши автомобили были рядом с нами, здесь же, в “зеленке”. И противник, вычислив место стоянки, принимал все меры к их уничтожению. У нас было строгое правило: если ты куда-нибудь передвигаешься на машине, она обязательно должна быть оборудована комплексом РЭБ, напоминающим небольшой купол, чтобы вражеские дроны не могли приблизиться. В пункте постоянной дислокации бригады было несколько КПП и на самом крайнем, на котором несли службу военнослужащие Министерства обороны, без РЭБа машины на ЛБС попросту не выпускали. Ну, а если кто-то и отправлялся на свой страх и риск, то ему впоследствии обязательно следовало жесткое наказание.

- Насколько было хорошо поставлено медицинское обеспечение на линии боевого соприкосновения?

- Во-первых, навыки оказания первой медицинской помощи должны быть у каждого. А во-вторых, все необходимые лекарства и обезболивающие препараты у нас имелись в наличии. Снабжение лекарственными средствами происходило как по линии Министерства обороны, так и приходило вместе с «гуманитаркой». Когда я отправился на СВО, взял с собой не только свои сердечные лекарства, но и необходимые в быту - от изжоги, поноса, зубной боли. Потому что даже на передовой у тебя мог внезапно заныть зуб, а ты - раз! - рассосал кеторол и боль ушла. А еще у нас в каждом из подразделений, согласно штату, имелась собственная медслужба.

- Речь идет о медицинском подразделении в пункте временной дислокации или о фельдшере на передовой?

- На линии боевого соприкосновения у нас обязательно был медик, в обязанности которого входило оказание первой помощи и проведение кровоостанавливающих мероприятий “трехсотым” до момента их транспортировки в тыл. Медицинскую службу в бригаде возглавлял офицер-медик, а ему в подчинение входили все остальные медики отрядов, входивших в бригаду.

- В “Вагнере” званий не было. А как с этим обстояли дела в БАРСе?

- Здесь были звания, как положено, потому что вся “штатка” отряда устанавливалась Министерством обороны по своему подобию. Рядовой, сержант - все эти обычные армейские звания были и у нас. Согласно записи в моем военном билете, я - младший сержант запаса, поэтому и там я был в звании младшего сержанта. Но в должности рядового стрелка.

- Погоны вы носили?

- Нет, погон мы там не носили. Просто в определенном звании числились в ШДК (штатно-должностная книга - прим. ред.) и от этого зависела наша зарплата. В зависимости от звания она варьировалась на тысячу или чуть побольше. К примеру, когда я был стрелком, я получал двести пять тысяч, а став старшим стрелком, моя зарплата увеличилась на две тысячи. Но звания там не играли особой роли - все мы были равны, никакого чинопочитания между нами не было. Все эти “разрешите обратиться” нами не использовались, у нас было принято обращаться друг к другу только по позывным или по отчеству.

- Раз уж мы коснулись финансового вопроса. В отличие от “Вагнера”, в БАРСе денежное довольствие перечислялось строго на карту?

- Да. Причем строго день в день. Задержка с выплатой была всего однажды, и то на один день. Моя карточка была дома у жены, семья с нее брала средства на свои нужды.

- Сколько требовалось денег на передовой для собственных нужд?

- Даже не задумывался об этом. Еще когда я сидел в штабе и занимался топливом, я пару раз выезжал в город, где мог потратить какую-то небольшую сумму. А в остальное время денежных трат практически не было. С питанием у нас все обстояло хорошо, что на ПВД, что на ЛБС. А если бы мне понадобились деньги, то я мог позвонить жене и попросить перевести несколько тысяч на свою карточку.

- Место дислокации вашего отряда на передовой находилось рядом с населенными пунктами?

- Да, неподалеку были какие-то населенные пункты, однако жителей в них практически не было, оставались буквально единицы.

- Вы с ними контактировали?

- Нет, нам это было запрещено. А вот там, где находился ПВД, там уже была «цивилизация», были местные жители. Но все равно к ним относились с некоторой настороженностью: с какой целью незнакомый человек будет стараться с тобой подружиться. Нет, в аптеку и магазин там, безусловно, ходили, но все равно ощущалось некоторое настороженное и местами негативное отношение местных к тебе, несмотря на развешанные на улицах российские флаги. Поговаривали, что там было очень много “ждунов”, предоставляющих всю необходимую информацию противоположной стороне. И даже видя на лицах некоторых местных жителей улыбку, можно было догадаться, что у них сидит внутри. Зашел я однажды в аптеку, а там продавец с кем-то разговаривала на украинском языке. Заметив меня, она не замолчала, а наоборот, с раздражительным тоном еще более демонстративно стала это делать. Кстати, процентов восемьдесят автомобилей в том районе все еще имели украинские регистрационные знаки. И это в 2024 году! Поэтому украинские флаги там приходилось видеть довольно часто, и это меня очень коробило. Для украинцев их государственный флаг по-видимому имел какое-то особое значение, а я уже спокойно смотреть не могу на их государственные символы - флаг и тризуб.

С нашей стороны на побережье имелся участок, который постоянно подвергался обстрелам и минированию. И солдаты украинской армии, которым удавалось высадиться на нашем берегу, с маниакальной настойчивостью регулярно пытались установить там свой флаг. Разумеется, мы минометным огнем пресекали все эти попытки. Не знаю, за какие такие плюшки они были готовы, рискуя жизнью, переправиться через реку под огнем, чтобы установить этот флаг. Затем противник стал закреплять флаг на памятнике одному из наших полководцев, по-быстрому прикрепив его скотчем и сфотографировавшись на его фоне. По памятнику мы вести плотный огонь не решались, чтобы не разрушить, и приходилось любыми способами аккуратно убирать оттуда чужой флаг. Подойти и снять его вручную не было возможности, поскольку место обстреливалось не только нами, но и противником. Вот такая идеологическая борьба у нас шла.

- Существовала ротация личного состава на линии боевого соприкосновения?

- Ну, например я там находился постоянно. У нас среди неразрушенного жилья имелось место, где мы могли помыться, поэтому смысла устраивать нам ротацию не было. К нам лишь приходило пополнение, поскольку в бригаду периодически поступали новые люди на замену тем, кто уходил на “дембель” либо убывал “трехсотым” или “двухсотым”.

- В вашей группе часто были погибшие?

- У нас в основном доставалось тем, кто сидел на наблюдательных пунктах. И несмотря на то, что этот пункт был хорошо оборудован и вооружен, его рано или поздно обнаруживали вражеские разведчики и туда прилетали FPV-дроны. Так погиб мой хороший знакомый с позывным Кит.

- Устраивали проводы тем, кто уезжал домой после окончания срока контракта?

- Никаких торжеств, никаких посиделок. Просто обнимались и, прощаясь, они говорили нам: “Давайте, ребята! Еще увидимся в этой жизни!” Тому, кто отправлялся домой, еще предстояло проехать опасную зону, прежде чем он попадет на ПВД, поэтому у нас существовало суеверие, согласно которому нельзя было ни с кем прощаться и никому ничего желать. Просто сел и поехал. И все.

- Как в целом решался вопрос с гигиеной?

- Как я уже говорил, у нас были домики, в которых была вода и в которых можно было помыться, побриться и немного привести себя в порядок. Правда, воду приходилось качать насосом, и она была болотного цвета. Но мы на это не обращали внимания, ведь это такое счастье - просто помыться. Особенно летом после жары, после пожаров.

- Где брали питьевую воду?

- Ее нам привозили бутилированной, упакованную в полуторалитровые и пятилитровые бутылки. Как правило, поступала она по линии гуманитарной помощи. Еще раз отмечу огромную пользу “гуманитарки”, при этом не столько материальную, сколько моральную. Получая ее, ты понимаешь, что ты не один, что о тебе помнят и всячески поддерживают.

- “Гуманитарка” поступала целенаправленно? Например, из-за того, что в подразделении служит кто-то из родственников тех, кто ее направляет?

- Какую-то часть поставляли действительно родные и близкие, как, например, моя жена. Но обычно гуманитарная помощь приходила на бригаду, к примеру, “Бригаде “Дон” от жителей станицы такой-то Краснодарского края” или “От такого-то совета ветеранов”, а затем распределялась по отрядам. Не вся “гуманитарка” была массовой - однажды нам прислали четыре одеяла, но это было то, что нам на тот момент требовалось. Вся гуманитарная помощь, которая поступала в бригаду, не терялась по пути, а обязательно доходила до передовой. В пункте временной дислокации она распределялась тыловой службой бригады по всем отрядам.

- Насколько часто производились награждения личного состава в отряде?

- Награждения были. Производились они как по факту какого-то события, так и по совокупности отличий в службе. Например, хоть я и был награжден медалью “За боевые заслуги”, но какого-то отдельного героического подвига не совершал. Мое награждение оказалось для меня полной неожиданностью. Я зашел к командиру, а тот спрашивает у меня: “А где твой головной убор? Ты почему без “кубанки” ходишь, казак?” Отвечаю, что лежит где-то в блиндаже. Сбегал, надел, возвратился. В комнате у командира уже собрался народ и, неожиданно для меня, началась торжественная часть: “За выполнение боевых задач награждается…” Я оторопел от услышанного и в ответ на награждение выпалил первое, что пришло в голову: “Служу Советскому Союзу!”

- Было принято как-нибудь праздновать получение награды?

- Нет, ведь мы старались свести скопление народа к возможному минимуму. Да, наградили, очень приятно. По этому поводу собрались в землянке, попили чаю. Затем убрал медаль в рюкзак: “Если не убьют, так до дому довезу”.

- В бригаде головным убором была “кубанка”?

- Не у всех. Но те, кто был казаком, “кубанки” носили обязательно.

- “Кубанки” поставлялись в подразделение централизованно?

- Нет, у меня была собственная, мягкая, из овчины, которую можно было сложить и запихнуть в карман. “Кубанки” с красным, серым или черным верхом могли привлекать излишнее внимание “птиц”, демаскируя, поэтому в повседневной боевой деятельности мы предпочитали обходиться без этого головного убора, сменив его на защитный шлем.

- Существовал ли в подразделении такой “залет”, как сон на “фишке”?

- У нас “фишкари” ходили по двое, заступая на сутки, поэтому у них была возможность без ущерба для безопасности отдохнуть по очереди, меняясь между собой.

- Находясь на СВО, как поддерживали связь с домом?

- Изредка, через Телеграмм. Но делалось это, разумеется, не на передовой. Чтобы связаться с домом, следовало уехать подальше в тыл, где была возможность воспользоваться интернетом. Сим-карты в наших телефонах отсутствовали, там их использование, как и любых других устройств с геопозиционированием, находилось под строжайшим запретом. Потому что, если с той стороны у нас зафиксируют сигнал, этот квадрат просто сравняют с землей со всем его содержимым.

- Работает ли в зоне СВО обычная почта?

- Посылки я из дома получал. Правда, все это приходило через почту Херсона, поскольку Почты России в той местности еще нет. Причем оформление у Почты Херсона очень сильно похоже на оформление Почты России, видимо, подразумевая, что это нечто дочернее. Кстати, посылки сначала доставляются до Армянска, где действуют Почта России и СДЕК, а затем на упаковке пишется слово “Херсон”, почтовое отправление передается Почте Херсона и дальше отправляется по индексу моего почтового отделения, указанному на посылке, как обычная гражданская почта. Ну, а чтобы получить свою посылку, я отправлялся в почтовое отделение с паспортом. Военный билет и паспорт у нас все время находились на руках. Если в “Вагнере” все документы сдавались, то здесь все - и документы, и гаджеты - оставались при тебе. Ведь я являлся военнослужащим, соответственно, военный билет хранил в кармане под бронежилетом.

- О том, когда наступит “дембель” Вы знали заранее?

- Эта дата была четко указана в моем контракте, поэтому свой крайний день нахождения в составе отряда я знал.

- Если бы в последний день Вашего нахождения на ЛБС случилась какая-то заваруха, Вас имели право не привлекать к участию в боевых действиях?

- Если, допустим, двадцать четвертого числа у меня был последний день контракта, то с нуля часов двадцать пятого я уже считался бы гражданским человеком и мое нахождение там было бы незаконным. И если я погибну там в качестве “гражданского”, то это будет огромной проблемой для командиров из-за того, что они меня своевременно оттуда не вывезли и я погиб, не будучи военнослужащим. Поэтому дня за два или три до окончания контракта командованием делалось все возможное, чтобы тот, кому предстояло отправиться домой, точно уехал с передовой и из пункта временной дислокации свалил не позднее нуля часов нуля минут двадцать пятого числа. Началась новая минута нового дня - и ты здесь уже постороннее лицо, находиться тебе здесь нельзя.

- Возвращение домой проходило тоже через Новочеркасск?

- Нет, оттуда уже можно было отправляться прямиком домой. Все необходимые документы, в частности “бээрку” - боевое распоряжение о твоем увольнении, мы получали в пункте временной дислокации. На первой подвернувшейся машине, которая ехала за “гуманитаркой”, мы вдвоем с еще одним бойцом, у которого закончился срок контракта, через Крым отправились в Краснодар. Мой напарник был из Азова, поэтому мы с ним сели на электричку и поехали в Ростов-на-Дону. Ну, а там меня уже встречали.

- Трудно ли Вам было после возвращения из зоны СВО перестраиваться на мирную жизнь?

- Были, конечно, некоторые моменты. Месяца два после возвращения я реагировал на различные громкие звуки. Ночью просыпался с каким-то остаточным чувством, словно после близкого взрыва, сидел на кровати с мыслью: “Да нет, здесь такого не должно быть!” Постепенно возвращаясь в мирную жизнь, я понимал, что в мирной жизни совершенно иное восприятие того, что происходит на СВО. Это почувствовалось сразу, после возвращения из-за “ленточки”. Праздники, салюты - все эти деньги можно было бы направить на совершенно иные цели. Да еще напрягала некая аморфность населения к тому, что происходит на Донбассе, неопределенная позиция к происходящему среди коллег по работе.

- В планах есть возвратиться на СВО?

- Конечно. Хотя дома я об этом стараюсь не говорить, понимая все переживания жены. Все необходимое для этого снаряжение лежит у меня дома, поэтому, если на передовой возникнут какие-то обострения, готов отправиться туда. Я поддерживаю связь со своими товарищами, некоторые из которых подписали второй контракт. Стараюсь сохранять себя в хорошей физической форме, вредных привычек не имею, в общем, держу себя в тонусе для боевых действий. Именно для боевых действий.

- Если будет следующий контракт - это снова будет БАРС?

- Надеюсь, что да. Хотя, посмотрим, как будет складываться ситуация на тот момент. Но что бы там ни было, мне в любом случае придется подстраиваться под существующие на тот момент реалии. А сейчас, на данный момент, свое служение Родине я вижу в общественной работе, в том, чтобы проводить патриотическую работу среди молодежи и подрастающего поколения, попутно разъясняя населению, что идет настоящая война, где гибнут взрослые и дети.

Сегодня в нашей страны есть “особые” люди - так называемые “нетвойнисты”, наличие которых очень сильно задевает и меня, и, надеюсь, всех участников специальной военной операции. Это пятая колонна, современные “власовцы” - те, кто встанет на сторону врага, если он придет на нашу землю. Я считаю, что их взгляды на СВО уже являются дискредитацией Вооруженных сил России, и мне сейчас здесь, дома, в память о погибших ребятах, предстоит вести с “нетвойнистами” борьбу в правовом поле. Может для кого-то из простых обывателей их взгляды и не являются чем-то противоправным, но только не для меня, поскольку у меня есть понимание того, что такое “война”. И идет она не только где-то на Донбассе, она идет и внутри нашего общества. Линия фронта проходит через сердце каждого жителя нашей страны, и мы можем здесь пропустить врага, а можем и не пропустить. Все эти “нетвойнисты” врага уже пропустили через свой опорный пункт - враг с ними договорился и прошел дальше, к их детям. Так что линия фронта - она и там, и здесь, только здесь она невидимая. И, работая со школьниками, я пытаюсь донести им эту действительность, чтобы они понимали, что мы здесь тоже боремся с врагом. Эта ситуация до сих пор меня не отпускает, отголоски войны все еще сидят внутри меня и, возможно, со временем будут лишь усиливаться.